Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

тонкая, с венком из огненных цветов на голове. Купала вышел из стекла — босиком, в шортах и футболке с надписью «Sunshine», укулеле за спиной. Глаза — белые, с вертикальными зрачками, волосы — соломенные, до плеч.

— Ну что, смертные? — сказал он, оглядывая поляну. — Выбрали?

— Выбрали, — ответила я.

— И что же?

— Любовь, — сказала, глядя ему в глаза. — Я люблю его. И он любит меня. И ты не властен над этим.

Купала усмехнулся.

— Посмотрим.

Глава 17. Ночь седьмая. Признание

Глава 17. Ночь седьмая. Признание

Луна висела над поляной огромная, жёлтая, идеально круглая — такая же, как в первую ночь. Тогда я была одна, напуганная, с перцовым баллончиком в кармане. Сейчас рядом стоял Яр, сжимал мою руку, а по краям поляны замерли наши — Лена, Катя, Марфа. И ещё кое-кто.

Марфа привела подмогу. Из леса, шурша сухой травой и ветками, вышел домовой — маленький, сморщенный, в пыльном кафтане, подпоясанном верёвкой, с бородой до пояса. Он шаркал лаптями, кряхтел, то и дело оглядывался на звёзды, будто боялся, что кто-то на него упадёт. За ним, переваливаясь с боку на бок, двигался водяной — огромный, лысый, с тиной в бороде и рыбьей чешуёй на щеках, с глазами навыкате, как у сома. От него веяло холодом, запахом реки и мокрой земли. Леший не пришёл — «у него ноги болят», сказала Марфа, но я видела, что она расстроена.

— Это ещё кто? — спросила Лена, косясь на водяного и невольно отступая на шаг.

— Соседи, — ответила Марфа, поправляя косынку. — Помогут, если что. Домовой — защиту держать, водяной — границу с Навью закрыть, чтобы Купала не сбежал раньше времени.

— А они... не опасны?

— Для нас — нет. Для Купалы — да, — Марфа кивнула. — Не бойся. Они на нашей стороне. Домовой, кстати, в вашем доме живёт, в щели под ванной. Ты его видела, когда он тапки переставлял.

Лена переглянулась с Катей. Катя пожала плечами и молча проверила аптечку — пересчитала бинты, ампулы, жгут, ампулы с нашатырём.

— У меня только йод и нашатырь, — сказала она. — От бога это не поможет, но хоть что-то.

— Держи при себе, — ответила Марфа.

Яр стоял рядом, не отпуская моей руки. Его пальцы были горячими, как всегда, но я чувствовала — он дрожит. Дрожь пробегала от плеч к локтям, от локтей к пальцам, передавалась мне, и мои руки начинали трястись в ответ.

— Боишься? — спросила шёпотом.

— Не за себя, — ответил он, глядя на костёр. В его глазах отражалось пламя — жёлтое, оранжевое, алое, как в тот раз на лугу, когда мы танцевали.

— За меня?

— За нас.

Я сжала его ладонь. Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как маяк в ночи. Провела по нему большим пальцем, и он будто отозвался теплом — слабым, но живым, как дыхание спящего ребёнка. Внутри, где-то глубоко, пульсировало — не боль, не страх, а что-то первобытное, древнее, что не поддавалось контролю.

В четверть двенадцатого ночи костёр в центре поляны, зажжённый Марфой из сухих веток, полыни, зверобоя и ещё каких-то трав, которые она достала из мешка, взметнулся высоко, почти до макушек сосен. Запахло дымом, мятой и чем-то сладким — мёдом, и ещё можжевельником, и чуть слышно — полынью, горькой и терпкой. Дым не рассеивался, а тянулся вверх ровным столбом, будто кто-то держал его за ниточку, будто сама земля дышала в ожидании.

— Он идёт, — сказал домовой, поднимая голову. Нос у него был красный, глазки маленькие, но зоркие, как у мыши. Он принюхался, и его борода взметнулась, будто от ветра.

— Чувствую, — добавил водяной, шумно вздыхая. От него пахло ряской, тиной и чем-то кислым, как квашеная капуста. Он переступал с ноги на ногу, и под его босыми ступнями чавкала земля, превращаясь в жижу.

Пламя костра вспыхнуло ярче — так, что мы зажмурились. Вытянулось, превратилось в фигуру. Высокую, тонкую, с венком из огненных цветов на голове. Купала вышел из огня — не из зеркала, как в прошлый раз, а прямо из пламени, будто оно было его домом, его одеждой, его телом. На нём были не шорты и футболка, а длинная белая рубаха, расшитая золотыми нитями, и льняные штаны, перехваченные кожаным поясом с медными бляхами. Босой, как всегда. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые горели, но не сгорали, переливались алым и золотым, как угли в костре.

Он обвёл поляну взглядом — белые глаза с вертикальными зрачками остановились на каждом из нас. Лена попятилась, упёрлась спиной в сосну, её серьги-ананасы жалобно звякнули. Катя побледнела, но не отступила, только сжала аптечку так, что её пальцы побелели. Марфа скрестила руки на груди, и я заметила, как под её косынкой блеснула серебряная серьга — оберег. Домовой спрятался за водяного, а водяной замер, выпучив глаза, и его чешуя зашевелилась, будто он пытался слиться с землёй.

— Ну что, смертные? — сказал Купала, голосом громким, раскатистым, как гром в горах, как камнепад. — Собрались? Свидетелей привели? Домового, водяного... Марфу, кикимору. А где леший? Ноги болят?

— Не твоё дело, — буркнула Марфа. — Леший на пенсии, имеет право. И вообще, он сегодня носки вяжет.

— Имеет, — усмехнулся Купала. — Но мне без него скучнее.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах не было злобы — только холодное любопытство, как у кота, который играет с мышью перед тем, как её съесть.

— Ты, Алиса. Выбрала?

Я сделала шаг вперёд. Яр хотел остаться рядом, сжал мои пальцы, но я мягко высвободила руку. Внутри всё дрожало, но заставила себя выпрямить спину, поднять голову, смотреть прямо в эти белые, пугающие глаза.

— Выбрала, — сказала громко, чтобы все слышали. Голос не дрожал. Я сама удивилась — он был твёрдым, как сталь, как приговор.

— И что же? — Купала склонил голову набок, как любопытная птица, и венок на его голове вспыхнул ярче, осыпав его плечи золотыми искрами.

— Я люблю его.

Купала поднял бровь. На его губах заиграла лёгкая усмешка — не злая, не добрая, а какая-то всезнающая, как у учителя, который знает, что ученик ошибётся.

— Это не ответ. Ты должна сказать — вслух, при всех. Без