Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

— Поиграем?

Сон девятый. Пустые берега, пустые развороты

Мы выкатываемся-выбегаем на полосу между скалистым обрывом и морем. Сердце колотится, воздуха не хватает, но безумный восторг — если не преступления, то захода за черту, за грань, — поднимается к горлу.

— Чел, стоп! — Диана замедляет бег, наклоняется и, хрипя, сипя, упирает руки в колени. — Ща… Ща сдохну.

Я пролетаю по инерции ещё пару метров и останавливаюсь, оглядываюсь на обрыв, за которым притаились и меловая дорога, и покинутый дом.

Никто нас не преследует.

По каменным глыбам, по валунам скользят бронзовые отсветы заката. Искрится и ревёт прибой, и чайки камнями падают в пенистые волны.

— Ты жива?

— Такая рожа. — Диана фыркает из-под маски Чужого. — Думала, меня стошнит от смеха.

Перед мысленным взором появляется испуганная, полуобморочная физиономия коллектора, и я вежливо — для Дианы — смеюсь. Поправка: смеётся Хищник, а моё лицо под ним парится в финской бане.

— Всё-таки, наверное, не нужно было так его пугать, — замечаю я, когда мы направляемся вдоль берега.

— А?

— Он стучал…

Диана смотрит непонимающе, и я объясняю:

— Ну, он стопудово заметил выломанный косяк. Он давал нам время уйти.

— Из моего дома, чел, — веселье разом уходит из голоса Дианы, и меня пробирает озноб. — Какое великодушие.

— Это ж его работа.

— Это мой дом. На чьей ты вообще стороне?

На миг я ощущаю себя сапёром, который выбирает кусачками проводок: красный? зелёный? синий?

— На твоей.

— Вот и молчи. И вот это, — Диана дёргает руками, пародируя испуг коллектора, — того стоило.

В её движениях мелькает что-то детское, забавное, подзадержавшееся во взрослом теле, и я, было, улыбаюсь, но потом вспоминаю о тайнике Вероники Игоревны. Вечерний холод забирается по спине, продирает судорогой.

Я неуверенно вытаскиваю папку из-за пояса.

— О, Господи… — Диана запрокидывает голову и стягивает маску. Из-под глянцево-чёрной резины показывается багровое лицо; чёрные пряди вспархивают от ветра; на щеках и лбу сверкают бисерины пота. Сквозь них промаргивают закатные лучи и лёгким теплом согревают мои веки.

— Что-то не вижу энтузиазма.

— Чел. Пожалуйста-пожалуйста.

— Чё?

— Ничё!

Диана бросает умоляющий взгляд, и очередные возражения проглатываются сами собой. Папка возвращается за пояс, мы топаем дальше.

Ладно. Потерпим.

Волны тяжело ударяют о скалы: взлетают метра на три, осыпают берег водяной пылью и откатываются навстречу прибою, взбитому до пены, до серо-синего шампанского. Я с облегчением сдираю маску, и разгорячённую кожу холодит морская влага. Дневное тепло ускользает из моего тела, из природы: неторопливо, величаво, по градусу — как если бы плавно выкручивали огонь в газовой плите.

Поодаль лежит на песке дерево, распятое морем, солью и ветрами. Мумия, а не ствол. Диана поднимается на него и, как канатоходец, раскидывает руки. Её скошенная тень дрейфует по песчаной полосе, а над тенью, над волнами и берегом плывёт невозможная луна.

Эти образы задваиваются во мне: тринадцатилетняя Диана идёт по бордюру четыре года назад — так, будто она выступает под куполом цирка; семнадцатилетняя Диана оборачивается и что-то говорит. У меня стискивает сердце. Два образа похожи и двигаются похоже, но не поспевают друг за другом, и остаётся только алый-алый свет, в который Диана уходит по мёртвому дереву.

Так ушла и Вероника Игоревна. Ушла, и остались… пара коробок да папка?

И городской телефон, который звонит не к месту и не ко времени.

— Чел?

— Э?

— Чего с лицом?

Челюсть мою сковывает, и возникает желание не то скорчить рожу, не то посмотреться в зеркало.

— Ну, по… думалось?..

Диана замирает в позе канатоходца и без выражения, устало смотрит на меня.

— Кто вот мог звонить? — осторожно спрашиваю я и поддеваю мыском горку песка, багряного от вечернего солнца.

— Да Боже ж ты мой…

— Одно сло…

— Чел. — Диана хмурится. — Прекрати. Пердеть. Мне. В мозги. Если ты ещё раз заговоришь об этом, я себе в глаз топор воткну.

— Где ты его возьмёшь?

— Из камней сделаю.

— Ладно. — Я поднимаю руки, сдаваясь. — Фиолетово. Поговорим об этом, когда сама захочешь.

— А если не захочу никогда?

— Тогда я сам.

— О, да, ты же любитель полазить в чужих вещах.

Обоняние не к месту воскрешает запах колготок Вероники Игоревны, и меня прошибает пот.

Нет.

Нет, нет и нет!

— Так правильно, — выдавливаю я. — Помогать людям… Помогать, м-м, друзьям, не знаю… даже если они безголовые курицы, у которых одни лучики говна в голове.

— «Друзьям»?

Я понимаю, что тут подойдёт «а-га», «да» или любая другая утвердительная штуковина, но какое-то упрямство, раздражённое и угрюмое, перехватывает горло.

Диана отводит взгляд, и момент ускользает — не в разговоре ускользает, а внутри меня, в моей решимости, которой и так-то было мало.

Что ж, молодец.

Ка-ак всегда.

Воздух, свежий, солёный, покусывает щёки и пальцы. Наползают сумерки.

Диана поднимает розовый камушек и с досадой швыряет в море. Голыш прыгает по волнам лягухой, и под ним мелькает крохотная тень. Ква-а. Ква-а!

— Злишься? Что притащил тебя домой?

— Как-то её почту на ноуте открыла. Случайно. — Диана поджимает губы и показывает что-то на переносице. — Даже не читала…

Я приглядываюсь. Белая полосочка?

Шрам?

Меня будто ударяет бампером. Всякое случалось между Фролковой-старшей и Фролковой-младшей, но никогда Вероника Игоревна не поднимала руки на дочь.

— Когда это было?

Диана отмахивается, и я повторяю громче:

— Когда?!

— Не помню. Осенью.

«Осенью», — эхом отдаётся в голове.

Осенью Диана замолчала. Потому что пришёл отец Николай и принялся вести уроки.

Очевидный факт.

Очевиднейший.

Ну все же знают: «безмолвие» Дианы началось из-за уроков отца Николая.

Диана это знает.

Отец Николай это знает.

Я это знаю.

И знаю: всегда существует изнанка. Всегда есть другая причина — куда менее заметная, куда более уродливая и неприглядная, которая не подходит для официальной версии.

— Думала, — Диана прижимает ладонь ко рту, как если бы ощутила тошноту, — она злая или тупая. Но нет, не тупая. Совсем не тупая. Что-то в той почте было. Всё это время там что-то было.

Лицо Дианы заостряется.

Я открываю рот и мысленно говорю: «Давай, посмотрим папку», ибо… ибо это логично. Папка у нас, и знаем мы больше полиции — хотя бы о Новосёловой, — и тупо МОЖЕМ.

Надо только выдавить три долбанных слова!

— Сорян, — вместо этого вырывается у меня. — То есть, извини, чё заставил всё это…

— Пофиг.

— «Пофиг»? — Я развожу руками — так равнодушно, впроброс Диана это говорит. — Попросил же прощения.

— Не глухая.

— «Пофиг»?!

— Господи!.. — Она пинает мятую банку, которую кто-то насадил