Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

мировоззрение, попала в лице Владимира Ульянова не маленькая рыбешка, не революционный карась, а будущий Ленин – кит Революции. «Семафор» 18‐летнего Федосеева открыл 19‐летнему Ленину «прямой путь» к станции марксизма. Признание этой услуги и объясняет благодарное и исключительное почтение, с которым Ленин всю жизнь относился к «Николая Евграфовичу». Об этом происшествии в Казани он никогда не писал. Но он никогда не писал и о том, как в Кокушкине в 1887 г. его «перепахал» Чернышевский. Об этом он рассказал Воровскому, Гусеву и мне лишь в январе 1904 г. В громадной массе им написанного найдется лишь несколько десятков строк, где Ленин говорит о себе. Но это не свидетельство о его скромности. Окруженный преклонением семьи, видевшей в нем «гения», Ленин уже с ранних лет начал считать себя обладателем абсолютной истины, носителем «целостного научного марксистского мировоззрения», которое, по его убеждению, давало ему право возвышаться над другими людьми, их себе подчинять, их вести за собою. А с годами это убеждение бессознательно перешло в веру в свою призванность…

Карл Маркс

Чернышевский и Ленин

В конце января 1904 года в Женеве, в маленьком кафе на одной из улиц, примыкающих к площади Plaine de Plainpalais, сидели Ленин, Боровский, будущий посол Советской России в Италии, Гусев (Драпкин), будущий начальник Политуправления республики. Четвертый был пишущий эти строки. Я пришел после других и не знаю, с чего начался разговор между Воровским и Гусевым. Я только слышал, что Воровский перечислял литературные произведения, имевшие некогда большой успех, а через некоторое, даже короткое, время настолько «отцветавшие», что, кроме скуки и равнодушия, они ничего не встречали. Помню, в качестве таких вещей он указывал «Вертера» Гёте, некоторые вещи Жорж Занд, у нас – «Бедную Лизу» Карамзина, другие произведения и в их числе – «Знамение времени» Мордовцева. Я вмешался в разговор и сказал, что раз указывается Мордовцев, почему бы не вспомнить «Что делать?» Чернышевского?

– Диву даешься, как люди могли увлекаться и восхищаться подобной вещью? Трудно представить себе что-либо более бездарное, примитивное и в то же время претенциозное. Большинство страниц этого прославленного романа написаны таким языком, что их читать невозможно. Тем не менее на указание об отсутствии у него художественного дара Чернышевский высокомерно отвечал: «Я не хуже повествователей, которые считаются великими».

Ленин до сего момента рассеянно смотрел куда-то в сторону, не принимая никакого участия в разговоре. Услышав, что я говорю, он взметнулся с такой стремительностью, что под ним стул заскрипел. Лицо его окаменело, скулы покраснели – у него это всегда бывало, когда он злился.

– Отдаете ли вы себе отчет, что говорите? – бросил он мне. – Как в голову может прийти чудовищная нелепая мысль называть примитивным, бездарным произведение Чернышевского, самого большого и талантливого представителя социализма до Маркса? Сам Маркс называл его великим русским писателем.

– Он не за «Что делать?» его так называл. Эту вещь Маркс, наверное, не читал.

– Откуда вы знаете, что Маркс ее не читал? Я заявляю – недопустимо называть примитивным и бездарным «Что делать?» Под его влиянием сотни людей делались революционерами. Могло ли это быть, если бы Чернышевский писал бездарно и примитивно? Он, например, увлек моего брата, он увлек и меня. Он меня всего глубоко перепахал. Когда вы читали «Что делать?» Его бесполезно читать, если молоко на губах не обсохло. Роман Чернышевского слишком сложен, полон мыслей, чтобы его понять и оценить в раннем возрасте. Я сам попробовал его читать, кажется, в 14 лет. Это было никуда не годное, поверхностное чтение. А вот после казни брата, зная, что роман Чернышевского был одним из самых любимых его произведений, я взялся уже за настоящее чтение и просидел над ним не несколько дней, а недель. Только тогда я понял его глубину. Это вещь, которая дает заряд на всю жизнь. Такого влияния бездарные произведения не имеют.

– Значит, – спросил Гусев, – вы не случайно назвали в 1902 году вашу книжку «Что делать?»

– Неужели, – ответил Ленин, – о том нельзя догадаться?

Чернышевский, сопоставленный с Марксом, был для меня в то время все равно что Тредьяковский в сравнении с Пушкиным. Поэтому из нас троих, наверное, меньше всего я придал значения словам Ленина. Наоборот, у Воровского они вызвали большой интерес. Он начал расспрашивать когда, кроме «Что делать?», Ленин познакомился с другими произведениями Чернышевского и вообще какие авторы имели на него особо большое влияние в период, предшествующий знакомству с марксизмом. Ленин не имел привычки говорить о себе. Уже этим он отличался от подавляющего большинства людей. На сей раз, изменяя своему правилу, на вопрос Воровского он ответил очень подробно. В результате получилась не написанная, а сказанная страница автобиографии. В 1919 году В.В. Воровский – он был короткое время председателем Госиздата – счел нужным восстановить в памяти и записать слышанный им рассказ. Хотел ли он его вставить в начинавшееся тогда издание сочинений Ленина или написать о нем статью – не знаю. Стремясь придать записи наибольшую точность, он обратился за помощью к памяти лиц, присутствовавших при рассказе Ленина, т. е. к Гусеву и ко мне. Лучшим способом установить правильность передачи было бы обращение к самому Ленину. Боровский это и сделал, но получил сердитый ответ: «теперь совсем не время заниматься пустяками». Гусев, находившийся на фронте Гражданской войны, оказал Воровскому минимальную помощь. Тетрадку, – а в ней для замечаний и добавлений к записи Боровский оставил широкие поля, – он возвратил почти без пометок, ссылаясь, что многое не помнит. В отличие от него, я внес в запись кое-какие добавления и некоторые выражения Ленина, крепко сохранившиеся в памяти. Впрочем, мои добавления были очень невелики. Запись Воровского была сделана так хорошо, с такой полнотой, что в них не нуждалась. После этого я больше Воровского не видел. Вскоре он был назначен на пост посла в Италию, а в 1923 году убит в Лозанне.

В течение многих лет у меня не было особого мотива вспоминать о записи Воровского. Когда она попала в мои руки, я сделал из нее несколько извлечений, положил их в свой «архив» и о сем забыл. Роман Ленина с Чернышевским мне был непонятен, возбуждал только недоумение. Рассказ Ленина его совсем не рассеял. В сочинениях Чернышевского я не видел революционности, которая могла бы, как марксизм, «перепахать» такую натуру, как Ленин, а о революционной и подпольной деятельности Чернышевского имел смутное понятие. Эта сторона жизни Чернышевского и поныне плохо представлена в литературе. Объясняется это тем, что арестованный Чернышевский со всей присущей ему энергией доказывал, что за ним нет вины, что он только жертва произвола, никаких улик против него не имеется. Проводя такую тактику защиты, Чернышевский не знал, что тот, кого он называл «добрым другом» (поэт и переводчик В.Д. Комаров), спасая себя, его выдал.