Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

меня Чернышевского как главном, не могу не упомянуть о влиянии дополнительном, испытанном в то время от Добролюбова – друга и спутника Чернышевского. За чтение его статей в том же «Современнике» я тоже взялся серьезно. Две его статьи, одна о романе Гончарова – «Обломов», другая о романе Тургенева – «Накануне» ударили, как молния. Я, конечно, и до этого читал «Накануне», но вещь была прочитана рано, я отнесся к ней по-ребячески. Добролюбов выбил из меня такой подход. Это произведение, как и «Обломова», я вновь перечитал, можно сказать, с подстрочными замечаниями Добролюбова. Из разбора «Обломова» он сделал клич, призыв к воле, активности, революционной борьбе, а из анализа «Накануне» – настоящую революционную прокламацию, так написанную, что она и по сей день не забывается. Вот как нужно писать! Когда организовывалась «Заря», я всегда говорил Староверу (Потресову) и Засулич: «Нам нужны литературные обзоры именно такого рода. Куда там! Добролюбова, которого Энгельс называл социалистическим Лессингом, у нас не было»[173].* * *

Переданный рассказ бросает, несомненно, новый свет на лицо Ленина, историю его формирования и дальнейшего бытия. Последуем за его указаниями. Когда поздней осенью 1888 г. Вл. Ульянов, возвращаясь из своей так называемой «ссылки», снова появился в Казани, Веретенников – двоюродный брат и ровесник – мог заметить, что «Володя» уже не тот юноша, с которым в Кокушкине он любил играть на бильярде и купаться в речке Ушне. За лето 1887 и 1888 гг. он стал «взрослым, серьезным человеком, как будто лет на пять, по крайней мере, старше меня». Его знания были уже обширны. Во многих отношениях это был вполне сложившийся человек. «Запойное» чтение глубоко «перепахало» Ульянова. Но читал он в это время не Маркса, а Чернышевского. Теоретически и психологически он стал революционером до знакомства с Марксом. Существующий на этот счет партийный канон следует считать ложным. Не поддаваясь упорно поддерживаемому заблуждению, никак нельзя сказать, что это марксизм вылепил и создал Ленина: как это будет показано в дальнейшем, к моменту встречи с марксизмом Ленин под влиянием Чернышевского оказался уже крепко вооруженным некоторыми революционными идеями, составившими специфические черты его политической физиономии именно как Ленина.

С чего началось «перепахивание»? Отбрасывая легенды, есть полное основание утверждать, что в гимназии Ленин был весьма равнодушен к общественным вопросам. Его сестра Анна писала, что, в то время как брат Александр «усердно сидел за Марксом и другой политико-экономической литературой», Ленин, живший с ним в одной комнате, ею совсем не интересовался. «Лежит, бывало, на своей койке и читает Тургенева». К общественным вопросам он был приведен толчком от «Что делать?» и только после казни брата. «Тогда я взялся за настоящее, чтение “Что делать?” и просидел за ним не несколько дней, а недель». Чернышевский ему внушил, что всякий «действительно порядочный человек» должен целиком отдаться общественным вопросам и быть революционером. «Без приобретения привычки к участию в гражданских делах, без приобретения чувства гражданина (Чернышевский хотел сказать – чувства революционера) ребенок мужеского пола, вырастая, делается существом мужеского пола средних, а потом пожилых лет, но не становится мужчиной благородного характера. Лучше не развиваться человеку, нежели развиваться без влияния мысли об общественных делах». Без пламенного участия в таких делах жизни есть «злоязычная пошлость или беспутная пошлость, в том и другом случае бессмысленная пошлость». Вот первый заряд, полученный от Чернышевского. С ним в нераздельной связи стоит и второй.

В картинах «Что делать?», в снах Веры Павловны, Вл. Ульянов впервые познакомился с идеей социализма, с «новой эпохой всемирной истории», ведущей, как писал Чернышевский в своих статьях, к «союзному производству и потреблению», «переходу земли в общинное владение, а фабричных и заводских предприятий – в общинное владение всех работников на этой фабрике, на этом заводе». Такие революционные преобразования приведут к строю, в котором не будет «нужды и горя», а только «вольный труд, довольство, добро и наслаждения».

Каменев в бытность редактором первых изданий сочинений Ленина правильно заметил, что ни в одном из его произведений нет описания строя, за который он боролся. Кроме взывающего к чувству туманного представления о социалистическом строе, полученного из «Что делать?», Ленин (подобно всем другим!) ничего иного не имел, не желал иметь, да и не мог иметь. Несколько строк из «Критики готской программы» Маркса большого дополнения сюда не вносили. Ленин относился к этому строю, как верующие к «царству небесному», с тем отличием от прохладно верующих, что за неверие в его веру мог сажать в тюрьмы и расстреливать. Обращаясь за помощью к брошюре Маркса о Парижской коммуне[174], Ленин перед октябрем 1917 г. впервые сделал попытку для себя самого конкретизировать, в чем же заключаются основные черты социализма. Оказалось, что диктатура пролетариата (под сим он разумел диктатуру его партии) должна привести к строю, где не будет ни армии, ни полиции, никто не будет получать выше средней платы рабочих и все население поголовно будет управлять государством и обобществленными средствами производства. Через короткое время все это было отставлено, и с 1920 года Ленин говорил уже с явным раздражением о прежних картинах коммунистического и социалистического строя: «…мы имели книги, где все было расписано в самом лучшем виде, и эти книги в большинстве случаев являлись самой отвратительной (sic!) лицемерной (?!) ложью, которая лживо рисовала нам капиталистическое общество». «Теперь в наших… статьях нет простого повторения того, что говорилось раньше о коммунизме» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 302). «Старые формы социализма, – добавлял он, – убиты навсегда». За год до смерти Ленин снова вернулся к вопросу, что же такое социализм, и формула, на этот счет им данная, совершенно в духе Чернышевского: это строй цивилизованных кооператоров при общем владении средствами производства.

Было бы лишним ломиться в открытую дверь и доказывать, что с начала 90‐х годов Маркс, сев на трон в центре мировоззрения Ленина, стал для него пророком, оракулом, премудрым советником, блюстителем вечной истины. «Хулу на Маркса, – писал он в начале 1917 года Инессе Арманд, – не могу выносить спокойно»[175]. Он не мог выносить спокойно и хулу на Чернышевского. Последний для него не есть автор, как все прочие авторы. Он – его Иоанн Креститель, его «покоривший» первоучитель. Чернышевский – первая идейная любовь Ленина. А первая любовь, говорят, самая сильная. Несмотря на свое многописание, Ленин не дал ни одного очерка, ни одной статьи, специально посвященной Чернышевскому. Не потому ли, что боялся, говоря о своей первой любви, впасть в чрезмерную сентиментальность или, с точки зрения марксизма, в ересь? Но, разумеется, он не мог о нем и молчать, и к ссылкам и цитатам из Чернышевского прибегал в трудные моменты