Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

почти сто лет. Либерализм с его качествами, по мнению одних, огромными, неизлечимыми недостатками, по убеждению других, продолжает, хотя измененный давлением времени, быть крупной идейной государственной, политической силою в Европе и Америке. Но Чернышевский еще в половине 19 века считал его мертвой, исторически превзойденной политической формацией, обреченной на исчезновение в самое близкое время. «Либерализм всюду обречен на бессилье», «с каждым годом число либералов в Европе уменьшается». Несмотря на его знание исторической науки, взгляды Чернышевского временами базируются на чудовищном антиисторическом подходе к общественным вопросам. Он подменяет анализ обличением и беспощадным приговором. Перестав быть церковно-религиозным, Чернышевский, родившийся к тому же в левитской семье[194], все-таки всю жизнь не мог стереть с себя черты, привитые пребыванием в духовной семинарии, где мечтал быть пастырем-проповедником. Со страниц «Современника», точно с амвона, он все время проповедует. Все время морализирует и наставляет на истинный путь. Некрасов о нем сказал: «его послал бог гнева и печали царям земли напомнить о Христе». Да, было время, когда Чернышевский носил в душе образ Христа и писал в своем дневнике: «Христос мил своею личностью, так вливает в душу мне мир, когда подумаешь о нем». От этого Христа он далеко ушел, заменив крест топором. «Ничто, кроме топора, не поможет, – заявлял он Герцену. – Перемените тон, и пусть ваш “Колокол” благовестит не к молебну, а звонит набат. К топору зовите Русь». На что Герцен ответил: «Мы никогда не добивались звания архиепископа пропаганды, ни барабанщик восстания». «Топор – ultima ratio[195] притесненных».

Произнося беспощадные приговоры, Чернышевский ни минуты не считался с основным правилом диалектики, за которую так распинался: «абсолютной истины нет, истина всегда конкретна», все зависит от обстоятельств места и времени. Он был убежден, что если бы ненавистный ему либерализм не прибегал к помощи реакционных сил, не сопротивлялся желаниям народных масс, были бы возможны всюду «коренные изменения в общественном быту» и строй, в котором нет «нужды и горя», а только «вольный труд, добро и наслаждения». Благоустраивающие человечество спекуляции – подобно всем социалистам-утопистам – Чернышевский вел без малейшего серьезного анализа культурной подготовки народных масс, при отсутствии ясного представления об экономическом состоянии обществ, их техники производительных сил, производительности общественного труда. Недаром у Маркса, несмотря на его величайшее уважение к Чернышевскому, при чтении произведений последнего вырывались замечания (на полях книг): «Stupide!», «Blunder!»[196], – на что Чернышевский, конечно, не обратил бы никакого внимания. О присланной ему в Сибирь работе Маркса «К критике политической экономии» он презрительно заметил: это «революция на розовой воде». До каких антиисторических абсурдов, не считаясь с обстоятельствами времени и места, мог договариваться Чернышевский, показывают некоторые его примечания к переводу «Политической экономии» Милля. Благосостояние, писал он, могло быть достигнуто «в обществах не то что цивилизованных, а даже и во всех тех, которые успели выйти хотя бы из грубейшего дикарства». Подчеркивая и развивая эту мысль, он утверждал, что «не только в нынешней Англии или Германии, а даже в Англии IX века, в Германии X века, в нынешних Персии, Малой Азии труд по степени своей внутренней успешности уже мог содержать общество в благосостоянии». Чернышевский гордился, что превосходно знает А. Смита, Рикардо, Мальтуса, а их троих было бы достаточно, чтобы показать полную абсурдность представления о возможной успешности общественного труда в X веке. Почему же люди тогда, в этом X веке, не произвели «коренные изменения» и не установили благосостояние и социализм? Человеческая натура, отвечал Чернышевский, здесь не виновата, тут «виноват только недостаток расчета». Под этим он разумел «точный счет общественных сил и потребностей», нечто, подобное тому, что ныне называется экономическим дирижизмом, планированием хозяйства.

Все, что три десятка лет назад Чернышевский писал о либерализме, Вл. Ульянов в Кокушкине – место его духовного рождения! – впитывал как губка воду. «Проповедь» Чернышевского (Ленин так и писал: проповедь!) его покоряла. Восприятию антилиберализма способствовало и некоторого рода предрасположение. Вл. Ульянов не мог забыть (это было перед окончанием гимназии), что «ни одна либеральная каналья симбирская не отважилась высказать моей матери словечко сочувствия после казни брата. Чтобы не встречаться с нею, эти канальи перебегали на другую сторону улицы». Чернышевский как-то обмолвился, что «нужно остерегаться заражать других своею идеологической язвой». А именно такое заражение он передал Вл. Ульянову. Он «заразил его своею непримиримостью в отношении либералов» – правильно заметила Крупская. С бесспорными признаками сильнейшей антилиберальной инфекции мы встречаемся в первом же произведении Ленина «Что такое друзья народа и как они борются с социал-демократами?»[197], вчерне набросанном в 1893 году в имении Алакаевка Самарской губернии, потом обработанном в Петербурге в 1894 году и выпущенном на мимеографе. Эти очерки (часть их не найдена)[198] пышут жаром только что усвоенного марксизма. Вл. Ульянов, как молодой петух, задорно кукарекает марксистские формулы и хочет сказать, рассказать все, все, что знает. При внимательном чтении нетрудно заметить, что за спиною его марксизма стоят властные назидания и проповеди Чернышевского. Под влиянием последнего редкая страница «Что такое друзья народа…» не кричит о ненависти к либералам[199]. О них у Вл. Ульянова нет слов, кроме: либеральная грязь, либеральная дребедень, либеральное филистерство, либеральный кретинизм, либеральное штопание, либеральное крохоборство, либеральное пустоболтунство и т. д. «Приспешники буржуазии» – «пустая кишка, полная страха и надежды на начальство». Кого так поносит Ленин? Народников – эпигонов Чернышевского. За что он их так клеймит? За то, что выронили из рук революционное знамя Чернышевского, «стройную доктрину», «подымавшую крестьян на социалистическую революцию». Во времена Чернышевского была «вера в особый уклад, в общинный строй русской жизни, отсюда вера в возможность крестьянской социалистической революции – вот что одушевляло и поднимало десятки и сотни людей на геройскую борьбу с правительством. Я спрашиваю – где теперь эта вера?» Ее утеряв, эпигоны Чернышевского превратились в глазах Ленина в мерзких либералов. Значит, они не друзья народа, а его враги. Остервенение, с которым молодой Ленин набрасывается на этих врагов народа, не знает удержа и предела. О вожде легальных народников – редакторе журнала «Русское богатство» – Н.К. Михайловском, личности благородной и безупречной, он писал: Михайловский все «извращает и перевирает», он «лает на Маркса из подворотни», он «сел в лужу и прекрасно чувствует себя в этой не особенно чистой позиции, сидит, охорашивается и брызжет кругом грязью». Какие бы разумные реформы, полезные для народа, ни предлагали народники и либералы – Вл. Ульянов все отвергает. Это – либеральное штопание, тогда как нужна революция, работа топором.

В 1891 году Ульянов восставал даже против кормления голодающих крестьян. Он видел в этом либеральную слащавую сентиментальность, скрывающую низменное желание, подкармливая голодного мужика, отвести его от революции. Мысль Ульянова все время бродит около идеи «финала», взрыва, экспроприации