Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

Будучи убежден в высокой прогрессивности капитализма, отвергая все, что может задержать его развитие, избегая нанести урон земледельческому капитализму, Ленин сообразно с этим составил самую умеренную аграрную программу, в которой речь идет не о передаче крестьянам помещичьей земли, а только земель, отрезанных у них в 1861 г. и служащих «в руках помещиков орудием закабаления крестьян». Нетрудно показать (удивительно, что никто тогда этого не сделал!), что программа «отрезков» или «обгрызков», как называли ее социалисты-революционеры, подсказана Ленину книгой все того же Скалдина, в 80‐х годах переставшего быть даже либерал-консерватором, а сделавшегося яростным реакционером. Так как бурные скачки и повороты свойственны натуре Ленина, то он в 1905 году от «отрезков» сразу перескочил к требованию конфискации всего помещичьего землевладения, но в течение ряда лет защищал с великой страстью свою программу «отрезков» и добился того, что она была принята в 1903 году партийным съездом.

Период со времени возвращения Ленина из поездки в Европу (конец 1895 г.) до конца ссылки (январь 1900 г.) составляет особую полосу его жизни, по духу, взглядам, состоянию психики глубоко отличающуюся от жизни предшествовавшей и жизни последовавшей. Он, конечно, продолжает любить и почитать Чернышевского, но все-таки от него отодвигается. Критикуя в 1899 г. подпольную петербургскую газету «Рабочая мысль»[208], он писал, что она «бессмысленно цитирует Чернышевского» и бессмысленно надерганными цитатами стремится показать, будто Чернышевский не был утопистом. Такого рода замечания по адресу своего первоучителя ни прежде, ни позднее Ленину не были свойственны. «Редакция же “Рабочей мысли” обнаружила только свое неумение дать сколько-нибудь связную и всестороннюю оценку Чернышевского, его сильных и слабых сторон» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 259). Эта фраза Ленину тоже несвойственна. «Слабые стороны» Чернышевского он прежде не видел, вернее, не хотел видеть, и рассудочность в его оценку не вносил. «Пред заслугами Чернышевского, – заявил он Воровскому, – меркнут все его ошибки». Любопытно, что рассудочному отношению к Чернышевскому у Ленина сопутствует появление такого же отношения и к Марксу. «Мы вовсе не смотрим, – писал Ленин в том же 1899 г., – на теорию Маркса как на нечто законченное и неприкосновенное» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 184. Подчеркнуто Н.В.). Это необычайное для него заявление. Подобной вещи ни прежде, ни потом Ленин не говорил. «Ничто в марксизме не подлежит ревизии, – говорил он позднее, в марте 1904 г., пишущему эти строки. – Ревизии не подлежит ни марксистская философия, ни материалистическое понимание истории, ни экономическая теория Маркса, ни теория трудовой стоимости, ни идея неизбежности социальной революции, ни идея диктатуры пролетариата, короче, ни один из основных пунктов марксизма».

В.И. Ульянов в 1897 г.

Новые черты в мышлении Ленина были замечены некоторыми лицами, с которыми он вел переписку, в частности П.Б. Струве, писавшим о том А.Н. Потресову. «Ильич (Ленин) скорее удалился от ортодоксии, чем приблизился к ней. Он еще не отрешился от ортодоксии, но надеюсь, что рано или поздно это произойдет». От ортодоксии Ленин не отошел, но стал (для него тоже необычайно!) много терпимее. «…Я, – сообщал он сестре Анне, – теперь вообще стою за их смягчение» (резкостей. – Н.В.). «…В печати резкости выходят неизмеримо сильнее, чем на словах… Надо быть поумереннее в этом отношении» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 139). В указываемую нами эпоху Ленин – убежденный западник, европеец. Поездка в Европу, жизнь в Берлине, где он изучал рабочее движение, произвела на него большое впечатление. В ссылке он мыслит, как европейский социал-демократ. «Европейский образ мыслей и чувствования, – повторяет он за Шульце-Геверницем, – не менее необходим для успешной утилизации машин, чем пар, уголь и техника». Он с глубоким почтением относится к вождям германской социал-демократии, особенно к К. Каутскому, книгу которого об аграрном вопросе считает самым «замечательным» произведением, появившимся после III тома «Капитала». С таким же величайшим почтением он относится к Плеханову и Аксельроду. В первого, по его словам, он даже «влюблен». В ссылке его ближайшими идейными товарищами были будущие меньшевики Мартов и Потресов, хотя у них от загибов и перегибов Ленина, его апологии капитализма, защиты высоких цен на сельскохозяйственные продукты, породнения со Скалдиным, по выражению Мартова, «временами сосало под ложечкой». Этим будущим меньшевикам Ленин предложил «тройственный союз» для организации за границей газеты «Искра». По всему характеру тогдашних взглядов Ленина, состоянию психики, временно освободившейся от присущего ему хилиазма, описываемый период его жизни можно, хотя это звучит парадоксально, назвать «меньшевистским». Вряд ли это состояние, искусственно поддерживаемое некоторой идейной системой, могло продолжаться долго. Оно не соответствовало ленинской натуре и под толчком одного происшествия с треском и навсегда разлетелось осенью 1900 г. То, что произошло, для Ленина было столь важным (оно оказалось важным и для истории!), что, сидя в Steindes-Wiener Grand Cafe, перед вокзалом в Цюрихе, он счел нужным это записать на попавшихся в его руки листках с заголовком кафе. Этот документ под заглавием «Как чуть не погибла “Искра”», ставший известным после смерти Ленина[209], стоит совершенно вне всего того, что он писал. Это – исповедь, и Ленин рассказывает в ней о своих чувствах, переживаниях, горечи разочарования и в откровенности бросает ошеломляющее, с обликом его столь мало соединимое, признание: «До такой степени тяжело было, что, ей-Богу, временами мне казалось, что я расплачусь…»[210] (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 347).

Что же случилось? На этом исключительно важном моменте в жизни Ленина, не привлекшем к себе внимание биографов, нужно обязательно остановиться, он тесно связан с разбираемой нами темой – влиянием на него Чернышевского. Члены «тройственного союза», Ленин и Потресов (Мартов оставался еще в России), приехали в Швейцарию приглашать «стариков», Плеханова, Аксельрода и Засулич, участвовать в организуемой ими нелегальной газете. Главным образом Ленину принадлежала идея газеты (газеты, как организатора партии), он обдумал ее план, а Потресов, в придачу к своему взносу, достал деньги на ее издание. Плеханов, с которым начались переговоры, в личных сношениях и в общественной деятельности был столь же малоприятен, как Маркс. Во время переговоров (будем цитировать Ленина) он проявил «абсолютную нетерпимость», полную «неспособность и нежелание вникнуть в чужие аргументы» (можно подумать, что Ленин рисует свой будущий портрет!). Он внес в переговоры «атмосферу ультиматума», его «невероятная резкость (а резкость Ленина?) инстинктивно толкала на протест», он был «recht habernisch»[211] до «nee plus ultra»[212], непомерно уверен в своей неизменной правоте (не в этом ли основная черта Ленина?). К участвующим в легальной прессе марксистам (Струве, Туган-Барановскому) он относился' «с ненавистью, доходившей до неприличия», заподозревал их в шпионстве и заявлял, что «расстрелял бы их не колеблясь».

Потресов, – а только ему Плеханов обязан изданием в Петербурге своих