Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

ответа роли не сыграло, ведь техника по-прежнему функционировала, а это давало неопровержимый практический аргумент. Сегодня наши вопросы к жесту поиска ориентированы иначе. Как вообще можно считать, что этот «чистый» исследователь, этот подозрительный субъект, этот Франкенштейн, этот специалист может познать действительность? Разве его высказывания не представляют собой всего лишь идеологические абстракции? И является ли вообще эта вырванная из конкретной действительности взаимосвязь объектов, о которой говорит исследователь, – является ли она вообще миром, который мы хотели бы познать и изменить? Разве это не фантастический, непредставимый мир? Не потерял ли исследователь всё, не отыскав ничего? Разве сам этот «прогресс» – не безумие?

По всей видимости, от этого еще не утрачивает силы практический аргумент, состоящий в том, что применительно к неодушевленным объектам техника функционирует замечательно. Это неудивительно, потому что мы и вправду до известной степени трансцендируем эти объекты, а техника функционирует приблизительно – например, автодорожные мосты чаще всего держатся крепко. Но в случае с другими вещами техника замечательно работает, только когда сами эти вещи были превращены в неодушевленные. Зубные мосты именно тогда держатся не менее крепко, чем автодорожные, когда зубной врач обращается с пациентом как с чем-то неодушевленным. Но всё-таки удивительно, что во время установки зубного моста с человеком обращаются как с чем-то неодушевленным. Можно допустить, что люди готовы превратиться в неодушевленные объекты ради хорошо установленного зубного моста, но это не есть нечто безусловно желательное, и прагматический аргумент в защиту техники начинает шататься.

Мы утратили веру в этот аргумент и в технику. Разумеется, мы не ставим под сомнение, что предметный мир становится всё больше подконтролен благодаря технике. Но мы считаем, что у этого мира есть границы. Несомненно, можно и дальше изобретать всё более изощренные технические безделушки. Можно объективировать, а затем оперировать человеческое тело. Можно управлять экономикой. Можно программировать человеческий дух, а затем управлять им. Не исключено, что можно изготовить и самого человека. Но есть два соображения. Первое поднимает вопрос, не является ли это прогрессирующее объективирование лишь нарастающей утратой конкретной действительности, а второе соображение спрашивает, представляет ли это прогрессирующее объективирование интерес. В этом состоит экзистенциальное сомнение.

Жест поиска стал сомнительным с эпистемологической, этической и экзистенциальной точек зрения. Он ложен, преступен и неинтересен. Его обязательно нужно изменить, а вместе с ним – и все наши жесты. Потому что он служит моделью всех наших жестов. Мы находимся в кризисе.

Основанием жеста поиска было различение субъекта и объекта, человека и мира, «Я» и «оно». Мы находимся в процессе отказа от этого основания. За этой онтологической революцией последуют эпистемологическая, этическая и эстетическая революции. Меняются все наши жесты. Потому что мы больше не понимаем мир как объект манипулирования, а человека – как субъекта, осуществляющего манипулирование. Мы начинаем постигать мир как окружающий мир, в котором и с которым мы обращаемся и который обращается с нами, и мы наконец начинаем понимать человека вместе с его манипулированием объектами как игру жестов самого этого окружающего мира. Мы больше не думаем, что мы делаем жесты, но мы сами и есть эти жесты. Эта онтологическая революция, которая упразднит буржуазную (гуманистическую) космологию и антропологию с их ложными проблемами «идеализма» и «реализма», выражается в изменении наших жестов и в первую очередь – в изменении жеста поиска.

Исследование начинается не с гипотезы с одной стороны и наблюдения – с другой, а с конкретного, полного, живого опыта бытия-в-мире. Это не имеет отношения к эмпиризму XVII века. Это скорее «эстетическая» отправная точка, если мы будем переводить aistheton как «переживание» и aisthethai как «переживать». В точности как и искусство, наука есть жестикулирование, а значит, жульничество, и тем самым буржуазное различие между ними отпадает. Но проживаемый опыт является эстетическим не только в ограниченном смысле этого понятия. Он к тому же представляет собой наслаждение и страдание, и он создает ценности. Исследователь, который исходит из подобного опыта, ищет одной ценности: свободы. Он пытается преодолеть собственную предпосылку. Так он упраздняет роковое буржуазное разделение науки, техники и политики. Ведь политика касается свободы. Исследователь перестает быть «чистым» субъектом и становится живым человеческим существом: это значит – живым существом, которое в равной степени вовлечено эпистемологически, этически и эстетически. Так исследование меняет свою структуру, а понятие «наука» – свое значение. По сути, это революция интереса.

Вдруг становится ясно, что исследователь встроен в окружающий мир, который ему интересен издалека и вблизи (который касается его). Некоторые аспекты окружающего мира его живо интересуют, а другие почти не трогают. Чем больше какой-то аспект окружающего мира интересует исследователя, тем «действительнее» он для него. Мерой действительного становится интенсивность интереса, «близость». И из этой меры спонтанно вырастает структура, mathesis его исследования: так набрасывают карту для ориентирования.

Исследователь располагается в центре окружающего его мира. Неважно, что это за место, – там, где он находится, там и будет центр. Вокруг него происходит множество событий, некоторые из которых живо затрагивают его. Они теснятся вокруг него, а он устремляется к ним навстречу, приступает к их разработке. На горизонте масса событий становится всё более разряженной и всё менее интересной. И всё же эта масса приближается, а исследователь двигается в направлении своего горизонта. Поэтому измерение «близости» динамично, и его динамика – это динамика человеческой жизни. В этой динамической структуре, то есть в своей жизни, исследователь ищет собственный путь в направлении своего горизонта.

Вследствие этого понятие «теории» революционным образом меняет значение. Для древних людей «теория» была созерцательным взглядом на вечные формы. Для буржуа теория была группой когерентных гипотез. Сегодня теория становится стратегией живого бытия-в-мире. Современный исследователь, современный теоретик измеряет окружающий мир по степени его приближения, но не для того, чтобы рассмотреть его форму или гипотетически его объяснить, а для того, чтобы превратить близящиеся возможности в свободу. Даже в своем теоретическом аспекте жест поиска снова становится жестом жизни.

Близость (проксемика) – совершенно иное измерение, нежели «см/сек» буржуазного исследования. Она не измеряет расстояние между объектами. «См/сек», которые отделяют меня от зубного врача, пока я жду приема, – не те же, что отделяют меня от моего сына, который должен приехать. Конечно, близость тоже имеет дело с «см/сек», однако она их экзистенциализирует. Она измеряет мои надежды, мои страхи, мои проекты. Она измеряет мое приближение дали, то есть как раз то, на что указывает приставка «теле».

Но близость ни в коем случае не «субъективна». Поэтому современный исследователь вовсе не солипсистский субъект, который якобы парит над миром. Вместе с ним в мире всегда есть и другие