Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

бы теорией-«интерфейсом», ее проработка подорвала бы современную структуру наук (в том их виде, как они институционализировались в университете и за его пределами). В этом смысле она обладает антиакадемическим характером. Но в то же время она обладает антиидеологическим характером, потому что она, хотя ей тоже свойственна вовлеченность, действует беспредпосылочно, насколько это только возможно. Эти аспекты теории, а именно ее междисциплинарность, антиакадемизм и антиидеологичность, как можно ожидать, будут свойственны целому ряду будущих теорий. Поэтому она была бы таким начинанием, которое указывает выход из кризиса современной науки. Побудить создать ее должна была бы теория коммуникации, потому что коммуникативное измерение жеста отбрасывает тень на все его измерения. Но она была бы не одной из специальных теорий внутри теории коммуникации, но, напротив, она была бы общей теорией, а теория коммуникации – такой теорией, которая занимается отдельным, специальным аспектом жестов – коммуникативным. Поэтому коммуникативная теория не изучала бы – помимо прочих – еще и феномен жеста: коммуникативная теория была бы подчинена общей теории жестов. Таким образом, коммуникативная теория, которая сейчас каким-то инородным телом застряла в структуре наук, отыскала бы свое «органическое» место.

2. Разграничение компетенций

Жест можно рассматривать как разновидность движения. С этой целью можно классифицировать движения на: (а) те, для объяснения которых в общем достаточно знать силы, действующие на движущееся тело извне; (б) те, для объяснения которых нужно познать силы, действующие на движущееся тело изнутри; наконец (в) те, которые, конечно, можно объяснить как (б), но в случае с ними такое объяснение неудовлетворительно. Примером для класса (а) могло бы служить свободное падение, для класса (б) – движения плавающей амебы, для класса (в) – движение пишущей руки. Для этой классификации неважно, что классы эти отчасти пересекаются. Поскольку критерий классификации эпистемологический, решающим был бы только метод познания движения. Движения класса (в) назывались бы «жестами», и можно было бы сказать, что они входят в сферу компетенции общей теории жестов.

То, что отличает так определенные жесты от других движений, – это эпистемологически избыточная детерминированность. Выражаясь парадоксально: их можно слишком хорошо объяснить. Когда я поднимаю руку, я вполне могу объяснить это движение, видя в нем результат действия на мою руку внешних векторов сил. Согласно тезису, тут не остается необъясненного остатка. Однако, как ни странно, механическое объяснение упускает сердцевину движения, а потому не удовлетворяет нас (если, конечно, мы не придерживаемся механического объяснения в духе «XVIII столетия»). Неудовлетворенность этим «полным объяснением» – оттого что не принимается во внимание целый ряд внутренних сил, принимающих участие в движении. Я смогу «лучше» объяснить движение руки, если учту эти векторы. При этом обнаружится, что эти векторы происходят из различных онтологических областей. Например, движение руки – в одинаковой мере результат физиологических, психологических, культурных, экономических и других факторов. Движение руки тогда становится объяснимо как типично «человеческое», или «невротическое», или «бразильское», или «бюргерское». На каждом из этих уровней движение можно вполне объяснить. Оно – самостоятельный физиологический, психологический феномен и т. д. И всё-таки ни один из этих способов объяснения не удовлетворяет (если, конечно, мы не приверженцы витализма, психологизма, культурализма, экономизма или других подобных идеологий), потому что все они промахиваются мимо сердцевины феномена. От этой неудовлетворительности не избавиться и посредством комбинирования некоторых или даже всех этих объяснений. Конечно, всякая комбинация делает объяснение более полным (хотя, как ни странно, оно завершено на каждом отдельно взятом уровне), но всё-таки промахивается мимо движения руки.

Эта неудовлетворительность вызвана моим знанием того, что я поднимаю руку, когда этого хочу. Разумеется, я знаю и то, что движение моей руки было детерминировано и даже – как показывают различные объяснения – сверхдетерминировано. Но это второе знание не стирает первого, оно его даже не затрагивает. Конечно, я могу поспекулировать над этой диалектикой сознания и объяснить ее тоже. Например, я могу сказать, что моя свобода – результат моей сверхдетерминированности, а значит, я одновременно полностью детерминирован и (в случае движения руки) полностью свободен. Но и этот тип объяснений (которые и объяснениями-то перестали быть, став способом заболтать проблему) нельзя считать удовлетворительным. Это следует из того, что в случае с моим знанием о своем свободном решении поднять руку важнее не мотивы этого решения, а тот факт, что я бы не поднял руку, не пожелай я этого. Эта негативная сторона моего знания делает неудовлетворительными любые объективные объяснения движения руки, в том числе диалектические.

В этой связи понятие «жест» можно определить как движение, через которое выражается свобода. Да, жест – это движение, а значит, как и любое другое движение, он детерминирован и в этом смысле полностью объясним. Но его специфика в том, что, будучи совершенно этим не затронут, он есть выражение внутреннего, которое мы вынуждены называть «свободой». В компетенции общей теории жеста тогда входили бы исследование и систематизация выражений свободы. Она была бы не какой-то формальной теорией, ведь она занималась бы не свободой как таковой, а ее феноменальными, зримыми выражениями. С этой целью она должна будет учитывать любую доступную информацию, которую ей предлагают соответствующие объективные дисциплины, но лишь ею она при этом не удовлетворится; ведь поскольку она занимается выражениями, она будет учением о значении, семиотикой. Диалектическое противоречие между объективной информацией и значением – вот то поле, с которым ей предстояло бы работать.

Но этим определением жеста, а вместе с тем и компетенций общей теории жестов, существенное еще сказано не было. А именно, если я наблюдаю движение руки другого человека, то мне еще не обязательно удастся непосредственно расшифровать его внутреннее, его свободу. Наоборот, свобода обладает странной способностью скрывать себя в жесте, который ее выражает. Свобода свободна лгать. Но поскольку умение лгать, как представляется, лежит в центре феномена жеста, оно должно быть в центре теории жестов, а вместе с тем и методов обнаружения лжи. Тем самым теория обрела бы этический (вовлеченный) характер, и определение тогда нужно переформулировать: жест – это движение, в котором свобода выражает себя для того, чтобы открыть или скрыть жестикулирующего от другого человека. Посредством этого переопределения получатель жеста входит в сферу компетенций общей теории жестов, а последняя тем самым становится метатеорией коммуникативной теории.

3. Некоторые методы

Только что мы предприняли попытку определить понятие жеста с эпистемологической точки зрения. Речь при этом шла о том, чтобы отграничить одну теорию от других теорий. Но полученное таким образом определение обладает тем недостатком, что оно понимает жест как некое движение и притом ничего не говорит о его побудительном основании. Но если мы хотим классы жестов разбить