Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

«квантованный феномен», в котором получает свое выражение каждое специфическое, индивидуальное бытие-в-мире, но при этом так, что это выражение хотя и происходит в специфическом для индивида пространстве-времени, индивида, разумеется, можно мыслить как узел интерсубъективной сети.

На первый взгляд может показаться, что здесь речь идет не об антиномии, а только о разных, но при этом взаимно соотнесенных исходных точках. Можно представить себе следующую аргументацию: философия истории движется аналитически и в конце концов добирается в своем анализе до индивидуального жеста. Предлагаемая здесь теория, наоборот, движется синтетически и в конце концов добирается до высокой обзорной точки философии истории. И всё же подобная аргументация ошибочна. Потому что философия истории исходит из того, что свобода совершается во времени, и в весьма специфическом времени: линейном. Только благодаря этой гипотезе она достигает исходной точки, из которой может анализировать феномен жеста. Предлагаемая здесь общая теория жестов, наоборот, пытается действовать беспредпосылочно, насколько это возможно. Поэтому она, так сказать, вынуждена брать отправной точкой конкретный феномен отдельно взятого жеста. Поэтому речь действительно идет об антиномии, которая стала известна как антиномия «воды и песка». Конечно, струйка песчинок под названием «жесты» может сильно напоминать историцистский «поток жестов», но это сходство обманчиво. Для философии истории процесс первичен, а для предложенной здесь теории процесс – это экстраполяция из конкретных феноменов. Поэтому философия истории и общая теория жестов синонимичны только в той мере, в которой обе они представляют собой дисциплины, пытающиеся расшифровать жесты как выражения свободы. Антиномичны же они в той степени, что для одной индивидуальный жест есть элемент выражения гипотетической «универсальной», разворачивающейся в линейном времени свободы, а для другой эта «универсальная» свобода (и линейное время вообще) – это теоретическая экстраполяция из конкретных, индивидуальных жестов. Этот антиисторический характер предложенной здесь теории – важный аспект ее антиидеологичности. Философия истории, неизбежно идеологична. Общая теория жестов, наоборот, могла бы играть роль философии истории, которая очищена от идеологии.

5. Ангажированность

Критерием, позволяющим судить о теориях, является их практическая применимость, то есть то, насколько они позволяют совершенствовать технику. С другой стороны, несомненно, существуют техники, которые не фундированы теоретически. Люди жестикулировали с незапамятных времен, не располагая никакой теорией жестов, и при этом не чувствовали недостатка в подобной теории. И всё-таки это не аргумент против того, что необходимо отважиться на такую теорию. Да, конечно, с незапамятных времен и вплоть до XVI века люди совершали жесты труда безо всякой теории труда и не чувствовали при этом недостатка в теории труда. И всё же медленно складывавшаяся, испытавшая подъем благодаря механике теория труда настолько основательно изменила человеческий жест труда, что начиная с промышленной революции нам пришлось вкладывать в понятие «труда» иной смысл, чем прежде. Поэтому вопрос звучит так: вытекают ли из предложенной здесь теории практические следствия для техники человеческого жестикулирования и если да, то какие?

На этот вопрос можно ответить с двух сторон: с практической и с теоретической. С точки зрения практики нельзя больше утверждать, будто совсем не чувствуется недостатка в подобной теории. В последнее время жестикулирование странным образом стало более «осознанным» (более осознанным по отношению к своему техническому характеру), чем прежде. Примеры такого изменения в практическом подходе к жесту отыскать несложно. Пример дает терапия, известная как body expression, или хеппенинг как чистый жест, или феномены наподобие living theater и action painting. Такое изменение в подходе к жесту, которое, между прочим, характерным образом идет из Америки, может рассматриваться как симптом всеобщего революционного изменения. Вследствие этого начинают искать теории жеста, при том что среди доступных «теорий» такого рода предложенная Вильгельмом Райхом, пожалуй, наиболее выдающаяся с точки зрения того, как она сформулирована. Но и она страдает недостатком чрезмерной «специализации». Речь идет о психоаналитических, бихевиористских, социологических и эстетических теориях (и других), которые все без исключения пытаются понять и объяснить жест с точки зрения более или менее устоявшейся академической дисциплины. По уже упомянутым основаниям подобные попытки промахиваются мимо того, что в жесте существенно. Они совсем не рассматривают жесты теоретически, но то, что они ухватывают теоретически, – это обусловленное движение. Тем не менее из самой практики жестикулирования возникает требование иной – не «специализированной», а общей теории жестов.

В теоретической перспективе вопрос ставится иначе. Если жест определяется как выражение свободы, тогда вопрос о технизации жеста сам себя снимает (self-defeating). Потому что, по всей видимости, возникает противоречие между «свободным» и технически «предписанным» выражением. Быть может, кто-нибудь будет склонен заявить, что жест перестает быть свободным (и перестает быть жестом), как только становится техническим. Но это наивная ошибка. Потому что движение становится жестом не оттого, что оно «свободно», а из-за того, что в нем «каким-то образом» выражает себя свобода. И «каким-то образом» значит: «при помощи какой-то техники». Техническое применение теории жестов касается не того факта, что свобода выражает себя через жест, но того факта, как она это делает. И всё-таки подобное применение, вероятно, будет иметь важные следствия для активного бытия-в-мире; потому что оно позволит жестикулирующему теоретически осознать собственные жесты, а значит, выйти за их пределы, сделав шаг в сторону. Но подобная «формальная» трансценденция, само собой разумеется, возымела бы практические последствия. Мы смогли бы действовать иначе.

Пока же подобный шаг в сторону можно сделать только в рамках спекуляции, и потому он по-прежнему остается утопичен. И всё-таки уже теперь ясно, что тем самым можно было бы выдержать дистанцию, с которой мы сумеем «технически» контролировать наше активное бытие-в-мире. Поэтому в жесте выразится не уменьшившаяся, но увеличившаяся свобода. Словом, в этом состояла бы ангажированность предложенной здесь теории: внести свой вклад в расширение свободы и вообще впервые суметь осуществить жест в полном смысле определенного выше понятия. Но это значило бы суметь выйти за пределы истории, не перестав при этом действовать, и даже наоборот – впервые стать по-настоящему «исторически» деятельными. Подобная теория будет не «свободной от ценности» – ее ценностью будет свобода. Она сознательно послужит инструментом освобождения, то есть будет антиакадемичной. Но поскольку она будет «формальной», она в той же мере будет антиисторицистской (антиидеологичной). В этом смысле теория жестов будет дисциплиной намечающегося «постисторического» будущего – дисциплиной так называемого нового человека – одновременно теорией и доступной практикой.

Быть может, мы находимся в революционной ситуации (хотя ситуацию эту мы не обозреваем и потому не можем сказать наверняка, является ли она «объективно» революционной). Ощущение того, что мы переживаем революцию, помимо прочего, выражается в чувстве, что мы должны отыскать новые ориентиры, чтобы вообще суметь действовать; в ощущении, что нужно выработать новый тип теорий,