Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

чтобы вообще суметь быть вот здесь практически. Это ощущение и подтолкнуло нас предложить новую общую теорию жестов – жестов, потому что речь идет о конкретном феномене нашего активного бытия-в-мире: о свободе. А революция, в конце концов, всегда дело свободы.

Жест как свобода: феноменология Вилема Флюссера

Эта книга продолжает серию публикаций ключевых работ Вилема Флюссера издательства Ad Marginem, где в 2024–2025 годах были переизданы работы «О фотографии» и «О положении вещей. Малая философия дизайна». Теперь же на русском языке впервые выходит его работа «Жесты. Феноменологический набросок» (подзаголовок работы «Versuch einer Phänomenologie» можно передать также как «Опыт феноменологии»). Это последнее произведение Флюссера, полностью оно было опубликовано после его смерти.

В сопроводительном тексте к переводу работы «О фотографии» уже был дан краткий очерк его жизненного пути, предложена систематическая интерпретация его философского подхода, включая анализ специфики его варианта феноменологии, приведены ссылки на ключевые исследования по его философии[4]. Здесь мы не будем повторяться и сосредоточимся лишь на его понимании собственно «жеста» и особенностях его подхода к этому феномену.

«Жесты» повторяют и варьируют ряд сквозных для работ Флюссера идей. В частности, его концепцию истории, которая членится технологическими этапами: традиционное общество, в котором используются ручные орудия труда, индустриальный период, начавшийся с распространением машинного производства, и, наконец, современный период, который связан с появлением «аппаратов», первым из каковых он считает фотоаппарат, и управляющих ими «программ». В этом новом мире, который, на первый взгляд, является всё более легким в обращении с ним, превращая сам труд в игру, свобода человека становится всё более проблематичной и требует особых усилий и уловок для реализации. В своей последней работе философ, однако, в ряде случаев рисует еще более пессимистическую картину этой новой ситуации: «Человек больше не работает, чтобы воплотить в действительность какую-нибудь ценность, а действительности придать ценность, а вместо этого он функционирует как функционер какой-то функции… фактически человек функционирует как функция какой-нибудь машины, которая функционирует как функция функционера, который опять же функционирует как функция какого-нибудь аппарата, который функционирует как функция самого себя» («По ту сторону машин»). Тем не менее, несмотря на эти повторяющиеся мрачные констатации замкнутого круга программ и функций в современном обществе, торжества в нем «технологии» и «эффективности», основной мотив «Жестов» – это также поиск возможностей реализации свободы. Более того, само понятие «жест», согласно Флюссеру, «можно определить как движение, через которое выражается свобода» («К общей теории жестов»).

Другое определение жеста, которое дает Флюссер, – «это движения тела, выражающие некоторую интенцию» («Жест и настроенность. Упражнения в феноменологии жеста»). Таким образом, в его версии феноменологии именно телесно выраженный жест является интенциональным актом, а не специфической структурной особенностью «психических феноменов» и сознания, как у Франца Брентано или в феноменологии Эдмунда Гуссерля. В разъяснении к «жесту рисования» Флюссер поясняет понятие интенционального жеста как движения, которое «указывает из настоящего – в будущее», как особого устремления – это «захват (Greifen), протянутый в будущее». Таким образом, интенциональность понимается здесь не только и не столько в классическом значении «направленности на» некоторый предмет, а как специфический энергетический акт, темпорально направленный в будущее, что, собственно, и придает ему вид осмысленного или, в терминологии Флюссера, имеющего «значение» телесного движения.

Негативное определение жеста как свободного движения означает, что оно необъяснимо причинно-следственным образом: его необходимо отличать «от природно обусловленного поведения» («Жест письма»); «каузальные объяснения не ухватывают сути жеста» («Жест курения трубки»). Позитивное же определение жеста достигается посредством понимания его «цели», «будущего», «значения» и «мотива». Все эти основания совершения жестов противопоставлены, таким образом, причинам, детерминирующим «обусловленное поведение». Однако не все жесты описываются всей совокупностью перечисленных понятий. Существуют также такие, которые имеют мотив, но не имеют цели. Впрочем, в качестве случая жеста с «чистым мотивом» Флюссер приводит только жест «чистого зла», однако, добавляет он, «такое зло редко, потому что оно нечеловеческое, а именно ни на что не нацеленное» («Жест разрушения»).

Отрицая возможность причинно-следственного объяснения жестов, точнее говоря, их недостаточность даже в случае комбинации множества или даже всех таких объяснений, Флюссер тем самым ставит себя в ряд почтенной традиции противопоставления «наук о природе» и «наук о духе», в рамках которой человеческое поведение, точнее говоря, те его аспекты, которые и делают человека собственно человеком, не могут быть объяснены или поняты в рамках единой естественнонаучной методологии[5]. Классическими методологами, эксплицитно сформулировавшими эту позицию в XIX веке, являются прежде всего Иоганн Густав Дройзен и Вильгельм Дильтей, оба они при этом противопоставляли натуралистическому подходу историко-герменевтический. Флюссер оригинальным образом формулирует эту оппозицию в форме противопоставления «исследования» и «понимания»: мы понимаем нечто, когда определяем контуры предмета и сравниваем его с другими, тогда как исследование означает последующее активное проникновение в предмет с целью его изменения («Жест делания»). Несмотря на то, что термин «понимание» является одним из ключевых для описания познания жестов, Флюссер не прибегает явным образом к ресурсам герменевтической традиции. Тем не менее в его ключевых формулировках можно считать фактически прямую отсылку к одному из вариантов интерпретации психологической герменевтики Фридриха Шлейермахера, одна из ключевых методологических процедур которой заключается в том, чтобы поставить себя на место автора, которого мы стремимся понять при чтении текста[6], то есть «вжиться» в него[7]. Согласно Флюссеру, ответить на вопрос, почему мы совершаем тот, а не иной жест, «призвано не научное исследование, а вчувствование [Einfühlung] в “сущность” жеста» («Жест курения трубки»). Или, как он поясняет в другом месте, «анализ жеста показывает анализирующему, что он должен поместить себя внутрь самого жеста, если он хочет раскрыть его тайну. Понимание жеста должно быть самопониманием. Кроме того, это значит, что в случае с жестом речь идет о свободном движении. Потому что свободу невозможно понять, наблюдая за феноменами извне, – ее можно понять только посредством личного вовлечения» («Жест рисования»). Там, где у Флюссера отсутствует опыт практики и наблюдения жеста, как при анализе жеста киносъемки, он замечает: «Я в этом случае в виде исключения откажусь от метода ставить себя на место жестикулирующего в попытке понять его жест». «Вместо этого, – добавляет он, – я попробую выявить кинематографический жест через рассмотрение рецепции» – то есть с позиции кинозрителя, которая знакома множеству людей. Этот методологический прием вживания или постановки себя на место того, кто совершает некоторый жест, получает также своеобразное сценическое воплощение в ряде феноменологических кейсов Флюссера, где он вводит в описание жеста также фигуру того, кто наблюдает за тем, кто совершает жест, стремясь его понять, как это имеет место в