Линии: краткая история - Тим Ингольд

выдающейся работе «Жест и речь» (1993). В этой книге Леруа-Гуран утверждает, что определяющий характер письма, каким мы знаем его сегодня, в отличие от рисования, заключается в том, что оно линейно. Это последнее из четырех утверждений, с которых я начал, и я хотел бы завершить эту главу, сказав о нем несколько слов. Леруа-Гуран хорошо осведомлен о тех искажениях, что могут возникнуть, когда мы смотрим на прошлое через призму понятий и категорий, сформированных той самой историей, которую мы стремимся объяснить. Письмо и рисование – как раз такие категории. Мы уже видели, например, как в нашей современной концепции письма искусное ремесло писца в один момент принимается за «чисто интеллектуальное» или имагинативное искусство создания словесной композиции, а в следующий – за ее «чисто техническое» или механическое воспроизведение при наборе текста и печати. Чтобы избежать этих ловушек, мне пришлось прибегнуть к понятию создания линий. Близкий по смыслу термин Леруа-Гурана – графизм (ibid.: 187–190).

Каждый граф (graph), по Леруа-Гурану, – след ловкого движения руки, и как таковой он воплощает ритмичность, характерную для всех движений такого рода. Самые ранние формы графизма сопровождали и, в свою очередь, комментировали практики исполнения: рассказывание историй, песни и танцы. Поскольку эти перформативные контексты теперь безвозвратно утрачены, нам не узнать, каково было исходное значение прочерчиваемых линий. Впрочем, одна поразительная особенность, которую, как утверждает Леруа-Гуран, можно обнаружить в доисторическом графизме, состоит в том, что его базовая геометрия радиальна, «как тело морского ежа или морской звезды» (Leroi-Gourhan 1993: 211). Каждый граф по спирали выходит из центра, а его ритмически повторяющиеся элементы – или идеограммы, в терминологии Леруа-Гурана, – расположены концентрическими кольцами. Узоры, при помощи которых вальбири описывают движения своих предков и которые я обсуждал в главе 3, прекрасно иллюстрируют этот вид радиального графизма (см. рис. 3.9). Лишь гораздо позже графы вытягиваются в линии, последовательно идущие в одном направлении.

Именно по этому «линейному графизму», считает Леруа-Гуран, мы узнаём собственно письмо, и чем больше оно линеаризуется, тем больше отличается от рисования (ibid.: 209–210). По Леруа-Гурану, графизм стал линейным настолько, что высвободился из контекстов устного повествования только для того, чтобы подчиниться требованиям представления звуков речи. Следует признать, что не во всех системах письма линеаризация происходила в одинаковой степени. Например, в китайской письменности линейные и идеографические компоненты удерживаются в тонком балансе. Именно с созданием алфавитного письма линеаризация была доведена до предела. Отныне округлый космос человеческого жилища с фигурой человека в центре, от которого расходятся все линии, был заменен – по яркому выражению Леруа-Гурана – «интеллектуальным процессом, в котором буквы вытянулись в острую и тонкую, как игла, линию» (ibid.: 200).

Не будем задерживаться на вопросе, какой фактор был решающим, сам алфавит или – что более вероятно – разделение букв в печати. Меня больше волнует загадка, лежащая в основе аргумента Леруа-Гурана. Конечно, каждый след, оставленный ловким движением руки, сам по себе является линией. Как же тогда линии доисторического графизма могут быть нелинейными? Как древние сказители, ведя свои линии, могли идти по нелинейному следу? И как, наоборот, графизм может быть линейным, если, как в последовательности печатных букв, он вообще не оставляет тропы для следования? Иначе говоря, как линия может быть нелинейной, а не-линия линейной? Фактически мы уже сталкивались с этим парадоксом, пусть и в другой форме, в главе 3. Это парадокс линии, которая не является линией, – линии пунктирной. Напомним, что в ходе эволюции пунктирной линии исходный след разбивается на сегменты, каждый из которых затем сжимается в точку. Именно в этом дроблении и сжатии – в сведении плавного движения ductus'а к последовательности моментов – и состоит процесс линеаризации. Неудивительно, что получившаяся линия, как выразился Леруа-Гуран, одновременно острая и тонкая, как игла! Она острая, потому что идет к точке. И тонкая, поскольку существует только как виртуальный соединитель, а не физический след. Понятая в чисто геометрическом смысле, она имеет длину, но вообще не имеет ширины. Полностью линеаризованная, линия – это уже не след жеста, а цепочка соединений точка-точка. В этих соединениях нет ни жизни, ни движения. Другими словами, линеаризация знаменует не рождение линии, а ее смерть. В следующей главе мы рассмотрим ее бесплотный призрак: прямую линию плоской геометрии.

6. Как линия стала прямой

Линия Культуры

В алгебре прямая определяется уравнением с двумя слагаемыми, каждое из которых является произведением константы и первой степени переменной. Это можно выразить формулой ax + by = 0, где a и b – константы, а x и y – переменные. Построив возможные значения двух переменных с помощью декартовых координат, мы получим идеально прямую линию. Другие, более сложные алгебраические функции дают фигуры, которые математики называют кривыми. Например, уравнение y2 = 4ax порождает параболу. Такого рода уравнения называются нелинейными, несмотря на то что заданные ими кривые состоят из линий. Похоже, качество прямоты неким образом стало определяющим в распознавании линий как линий не только в специализированной области математики, но и в гораздо более широком контексте. И всё же из самóй линии не следует, что она должна быть прямой. Мы уже сталкивались с массой случаев, когда она таковой не является. Таким образом, наш вопрос становится историческим: как и почему линия стала прямой?

В западных обществах прямые линии повсеместны. Мы видим их повсюду, даже когда их на самом деле нет. Действительно, прямая линия стала чуть ли не символом модерна, показателем триумфа рационального, целенаправленного проекта над превратностями природного мира. Неумолимо дихотомизирующая диалектика модерной мысли в разное время связывала прямоту с разумом в противовес материи, с рациональным мышлением в противовес чувственному восприятию, с интеллектом в противовес интуиции, с наукой в противовес традиционным знаниям, с мужчиной в противовес женщине, с цивилизацией в противовес примитивности, и – на самом общем уровне – с культурой в противовес природе. Нетрудно найти примеры каждой из этих связей.

Таким образом, мы предполагаем, что изменчивая материя, как физическое вещество, имеет текстуру, которая при ближайшем рассмотрении предстает массой почти хаотично запутанных нитей. В главе 2 мы видели, что у слова «ткань», применяемого к материалам живых существ, схожая коннотация. Это материал, который мы воспринимаем своими органами чувств. Но мы воображаем, будто при формировании внутренних ментальных представлений о материальном мире формы вещей проецируются на поверхность ума – так же как при рисовании в перспективе они проецируются на плоскость изображения – по прямым линиям, моделируемым на основе прямолинейных лучей света. И если линии распространения света прямые, то таковы и пути просвещения.