Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

Я представил Серебряного перед камерой телефона. Серьёзное, морщинистое лицо. Невозмутимый вид и костюм с иголочки. «Дорогой Илья Григорьевич. Будьте счастливы. Ваш Серебряный». Три дубля. Одно предложение. Весь Серебряный в одном кадре.

— Спасибо, — сказал я и удивился тому, как просто вышло это слово. — Правда, спасибо. Вам обоим.

Кристина открыто и тепло улыбнулась. Артём подмигнул.

— Ладно, жених, — он соскочил с подоконника. — Мне через двадцать минут в операционную, плановый наркоз. А тебе домой, пока Ника не вернулась.

— Успею, — отмахнулся я.

— Илья, я серьезно, — нахмурился Артем. — Не вздумай подходить к пациентам.

— Ага, обязательно, — хищно улыбнулся я и вышел.

Глава 18

Оставив голубков ворковать над списком гостей (Кристина вытащила из папки отпечатанный на принтере лист с фамилиями, и они тут же склонились над ним, споря о рассадке), я вышел в коридор. Насмотрелся на эту картину еще дома

Хирургия жила своей обычной жизнью. Каталку с пациентом провезли навстречу — санитар толкал её одной рукой, второй придерживая капельницу. Из процедурной доносился приглушённый голос медсестры, объясняющей кому-то, что «нет, укол в другое место нельзя, а вы лежите ровно, пожалуйста». Где-то хлопнула дверь, загудел лифт, и по лестнице застучали быстрые шаги, это была дежурная смена, торопящаяся на обход.

Я шёл по коридору. Знакомые стены обступали меня с обеих сторон, от каждого поворота, от каждой двери тянулись нити воспоминаний: здесь я впервые встретил Шаповалова, здесь Фырк чуть не свалился с моего плеча, увидев рентгеновский снимок, здесь Семён, тогда ещё робкий ординатор-хомячок, впервые самостоятельно наложил шов и посмотрел на меня с таким восторгом, словно совершил подвиг.

А в голове, под этим тёплым, ностальгическим слоем, ворочалось другое. Тяжёлое и холодное.

Серебряный.

Магистр-менталист Канцелярии Императора. Опасный человек с улыбкой сфинкса и глазами, в которых мерцала бездна. Он улетел в Москву десять дней назад брать Архивариуса, Павла Демидова, замглавы Владимирской Гильдии.

Операция Канцелярии. Большая, серьёзная, с привлечением сил.

И с тех пор тишина.

Серебряный исчез с радаров так резко, что у меня начинало свербить в затылке. В том самом месте, где раньше срабатывал Сонар при приближении опасности. Сонара больше не было, но место осталось, и оно свербило.

На плече шевельнулось знакомое покалывание. Воздух сгустился, приобрёл едва ощутимую плотность, и в поле зрения возникла крошечная остромордая голова с чёрными бусинами глаз и полосатой спинкой.

Фырк неторопливо материализовался, проступая из астральной формы в физическую. Выражение его мордочки было задумчивым и хмурым.

После того как он материализовался перед всей командой в реанимации, прятаться стало бессмысленно. Мои люди знали и видели его своими глазами. Приняли. Кто с ужасом, кто с любопытством, а Коровин, кажется, вообще не удивился, только кивнул и сказал: «Будем знакомы, Фырк, чай будете?»

Здесь, в пустом коридоре хирургии, свидетелей не было.

— Лысый магистр затаился, двуногий, — произнёс Фырк негромко. — В астрале тишина. Глухая, как в склепе. Мне это очень не нравится.

Он откусил кусочек фундука, пожевал сосредоточенно и добавил:

— Ррык тоже молчит. С тех пор как ушёл искать Совет Старейшин, пусто. Ни вибрации, ни отклика. Не чувствую его совсем. А раньше ощущал.

Я остановился в конце коридора у окна. За стеклом открывался вид на больничный двор: серый асфальт, санитарная машина у подъезда и тощая берёза, упрямо зеленеющая между мусорными контейнерами.

— Десять дней, Фырк, — сказал я вполголоса, глядя в окно. — Канцелярия не пропадает на десять дней. Серебряный, это не тот человек, который молчит без причины. Если он взял Демидова, мы бы уже знали. Если не взял, он бы запросил подкрепление. А тишина означает, что произошло нечто третье. То, чего мы не предусмотрели.

Фырк перестал жевать.

— Двуногий, когда менталист такого ранга уходит в тень, это означает одно из двух. Либо он выслеживает добычу и не хочет спугнуть. Либо добыча выследила его.

Мы помолчали. Я стоял у окна, Фырк сидел на моём плече, и между нами лежала тишина, пропитанная предчувствием.

Через три дня свадьба. Костюм висит в шкафу. Кольца лежат в бархатной коробочке на полке. Артём дописывает речь свидетеля, Кристина монтирует видеоролик, и Ника, наверное, прямо сейчас проверяет список блюд с рестораном.

А в Москве молчит Серебряный.

И от этого молчания по позвоночнику ползёт холодок.

— Свадьба через три дня, — сказал я, — Сначала свадьба. Потом разберёмся.

Фырк посмотрел на меня долгим, серьёзным взглядом, без обычного сарказма, и ехидных комментариев. Просто посмотрел, и в чёрных бусинах его глаз мелькнуло что-то мудрое, трёхсотлетнее.

— Береги свою двуногую, — сказал он тихо. — Она хорошая. Для вашего вида она исключительно хорошая.

И снова откусил фундук.

За поворотом, в дальнем конце коридора, мелькнула знакомая фигура.

Сутулая, с дёрганой, быстрой пластикой, по которой Дениса Грача можно было опознать за полста метров, даже в толпе со спины. Он двигался так, как двигался всегда: короткими рывками. Тело отчаянно пыталось поспевать за мозгом, работавшим на тактовой частоте вдвое выше среднечеловеческой, и от этого каждое его движение выглядело слегка ускоренным.

Я остановился у двери палаты и прислонился к косяку.

Грач стоял у кровати пожилого мужчины, слушал лёгкие, и по тому, как перемещался раструб фонендоскопа, читалось: работает профессионал. Не просто слушает, а ищет. Прицельно, жёстко, с хирургической точностью.

— Дышите глубже, — голос Грача прозвучал в палате сухо и отрывисто. — Ещё раз. Не хрипите. Дышите, а не стоните. Разницу чувствуете?

Пациент послушно вдохнул. Грач переместил стетоскоп на два ребра ниже.

— Когда начался кашель?

— Недели три… — прохрипел мужчина.

— Три или четыре? Разница принципиальная.

— Ну… может, четыре…

— Четыре, — отрезал Грач, записывая. — С мокротой?

Жёстко. Сухо. Без тени сочувствия в интонации. Грач вёл опрос так, как ведут допрос: быстро, отсекая лишнее. Пациенты его не любили. Коллеги побаивались. Но диагнозы он ставил с точностью.

Он снял стетоскоп. Повернулся к двери и увидел меня.

Лицо Грача не изменилось. Оно никогда не менялось: узкое, бледное, с глубоко посаженными глазами, в которых постоянно мерцал холодный аналитический огонь. Грач оставался самим собой: гений с дефектной эмпатией и блестящим клиническим мышлением.

— Подменяю отца, — произнёс он вместо приветствия, выходя в коридор и захлопывая за собой дверь палаты. — Пока