Измена. Не умирают от любви - Светлана Калинникова

Юрка смотрел на отца равнодушно.

— Значит, так надо, — тихо ответил он.

— Что? — переспросил Вадим, словно не верил услышанному.

— Значит, так надо. Мама не стала бы поступать во вред мне или себе. Ты же знаешь, папа. Она по-другому не станет поступать.

— А если так? — он упал на колени ровно в тот момент, когда я вошла. Мы с Юркой потрясенно смотрели на него. — Я тебя умоляю, заклинаю. Я умоляю тебя. Умоляю!

Я отрицательно помотала головой.

— Вставай, пап. Мама не согласится.

— Да будь она проклята! — взревел Ахтырский. — Я прошу ее помочь мне спасти любимого человека.

— Ты просишь меня помочь тебе совершить преступление. Ты просишь меня поступить нечестно и подло. Ты растоптал свои отцовские чувства и хочешь во второй раз предать сына. Вадим, у тебя нет никаких шансов жить хорошо, если ты не поставишь точку в истории с Верой. Именно сейчас нужно остановиться, оставаться с ней рядом, оказывая поддержку и профессиональную помощь. У вас будет ребенок, может быть, это и есть то, ради чего нужно остановиться вовремя.

— Да пошла ты! — сказал Вадим мне на прощание.

— Только не говори, что ты ничего не слышал, — обратилась я к Юрке.

— Слышал. Папа, конечно, обезумел. Но это уже не удивляет, мам. Про него и бабушку Иру мне уже все понятно.

Я отмалчивалась, пока сын говорил мне, что жизнь без отца не стала лучше, но и жалеть особо не о чем. Мой сын стоял на пороге нового мира, он освоился в новых, необычных для него обстоятельствах. Он понял, наверное, раньше меня, что между старой и новой жизнью — бездна.

А вот до конца эту пропасть я познала, когда через неделю в консультации мне сказали:

— Ахтырский задержан. Он пытался дать взятку следователю, который ведет дело Веры Антоновой.

ГЛАВА 39. Всё к лучшему.

ГЛАВА 39. Всё к лучшему.

Всё в жизни бывает, и всё может быть,Из нас только пленник в ней каждый.И главное — просто кого-то любить,А всё остальное не важно.[1]

Когда-то, в наше первое свидание с Туриновым, мы поспорили о том, что такое малодушие, и Туринов сказал, что оно мне не присуще, потому что я не оставлю бывшему мужу ни шанса на возвращение в семью. Саша уверял меня в том, что малодушие и есть способность прощать то, что прощать нельзя. Тогда я металась между остатками привязанности к Вадиму, презрением к нему и удивлением, что мало знала его как злого и мстительного человека. Его душевное двуличие меня возмущало еще и оттого, что я сама перед собой представала полной дурой: за столько лет совместной жизни не распознать в нем такой очевидной омерзительности.

Теперь я его ненавидела. Судимость Ахтырского была так же реальна, как и то, что я ведьма. Его судимость ломала жизнь моему ребенку: после получения высшего образования служба в правоохранительных органах была невозможна. Этого идиота я даже не могу лишить родительских прав, просто не успею – Юрке скоро восемнадцать лет. И сын никогда бы не понял такого отчаянного шага с моей стороны. Как при его квалификации он мог решиться на то, чтобы дать взятку следователю? Ну, совершенно же очевидно, что никто бы не решился прекратить производство по делу по такому резонансному делу с двумя трупами! Даже в местных новостях мелькала фамилия Антонова-предпринимателя, чья дочь находится под домашним арестом. Общественность бурлила, требуя справедливого и честного расследования и, конечно, взятия ее под стражу. Домашний арест народ считал однозначным подтверждением нечистоплотности органов следствия.

— Марина, я ненавижу его! – кричала я в трубку подруге. – Он еще раз предал Юрку, Вадим получит реальный срок. Мы можем поступить в Университет прокуратуры, в Академию правосудия, на худой конец, на наш юридический факультет. Но дорога в госучреждения закрыта… Господи, ну что я себя утешаю? При написании автобиографии ему посоветуют отозвать документы.

— Прекрати себя накручивать, - уговаривала меня Маринка. – Пока что еще действует презумпция невиновности!

— Марина, – я едва не зарыдала. – Ты говоришь такую ерунду. Мне, юристу с почти двадцатилетним стажем работы, не рассказывай об этом, пожалуйста. Приговор будет, и он будет обвинительным.

А вечером мой однокурсник мне написал: «При подаче документов в Питер вам посоветуют не терять времени». Что же, он может работать юристом в другой сфере, весьма успешно.

Мои материнские страдания могла бы оценить Галина Николаевна, но я не решалась поговорить с ней в этом ключе. Она медленно восстанавливалась. Бывший свекор не скрыл от нее, что сын находится под стражей и скоро дело будет рассмотрено в суде.

— Как одна ошибка порою может всю жизнь переломать, – сказала Галина Николаевна мне по телефону. – Он отмахивался от моих слов, что ты не останешься одна, был чрезмерно тщеславен и спесив. Вадим посмеивался над твоей новой ведьминской сущностью, все больше и больше увлекаясь новой жизнью, а получил полное уничтожение. Я его мать, Полюша, эту боль мне нести до конца. Но как же страшно смотреть, как твой ребенок убил себя!

Выслушав ее, я положила трубку. Спокойствие в моей жизни исчезло давно, но отчего-то сейчас возникло ощущение, что я на пути к завершению длительного и трудного пути. Не это ли чувствует марафонец, приближаясь к финишу? Я познавала жизнь в ее многообразии лишь в это время: через получение магического дара, его болезненное принятие, через измену мужа и его вероломство потом, через познание любви другого человека, волнения за сына. Я приняла и предательство матери, в душе надеясь, что мы еще сможем найти дорогу друг к другу. Калейдоскоп событий менял картинку, и в его изменениях, переходах, нюансах я все еще не потерялась.

Мама не брала трубку, но отвечала на сообщения. «На разговор я не готова, мне нужно время», — написала она. Ни слова о том, что она сожалеет, хочет извиниться — будто не она встала на сторону Вадима или пыталась разбить семью Ахтырских-старших. Ей нужно время — пожалуйста. Могу и подождать, я же мастер терпения.

А в целом, я узнала цену счастья, научилась принимать то, что жизнь с лихвой отмеряет всем, — душевные терзания. А от принятия к смирению —