«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий

— математикой, химией и др. — и не нуждаются ни в какой дополнительной формализации. Однако это обстоятельство совершенно не снимает того факта, что в подобных умозаключениях осуществляются определенные процессы мышления и что эти процессы имеют свою особую технику, которую надо отразить в специальных логических понятиях[132].

К этому надо добавить, что как логика Аристотеля, так и все позднейшие направления выделяли из всей массы разнообразных рассуждений только те, которые совершаются по строгим формальным правилам, и отбрасывали как не подлежащие изучению все так называемые «описания» — описания предметов, их взаимодействий, изменений, описания действий человека, в частности, познавательных действий исследователя, и т. п., то есть все, если можно так сказать, «не-необходимые» рассуждения. Между тем подобные языковые рассуждения не бывают резко отделены от «необходимых» и, в частности, силлогистических умозаключений. Наоборот, они, как правило, органически связаны с последними, являются необходимой составной частью всякого целостного рассуждения и исследования, а часто — например, в элементарной геометрии — даже и доказательства; это описания преобразований различных фигур, новых построений и т. п.

Таким образом, действительность языкового мышления оказывается неизмеримо большей, чем это фиксируется в настоящее время в теориях логики, и эта действительность должна быть отражена не в одном и не в трех, а в целом ряде различающихся между собой логических исчислений, каждое из которых имеет свою, строго определенную область применения. Относительно всей этой действительности языкового мышления область применения логики Аристотеля оказывается исключительно узкой и незначительной: это всего-навсего область атрибутивных знаний.

Но если существует целый ряд различных логик, каждая из которых описывает особую «технику» мышления (то есть особое строение языковых форм мыслей и правил оперирования с ними) и в силу этого применима только в строго определенной узкой области языкового мышления, то это и значит, что существует объективная, вытекающая из природы самого мышления зависимость между его формами и отражаемым в них содержанием.

В частности, эта зависимость существует и проявляется также и в логике Аристотеля. Однако сознательно в понятиях самой теории она не учитывается. И это имеет свое историческое оправдание. Логика Аристотеля сложилась в период «раннего детства науки», когда преобладающим и господствующим было субстрат-атрибутивное мышление, выражаемое в предложениях принадлежности. Правда, в этот период предметом мышления становятся различные отношения — пространственные, временные, количественные, целого и части и т. п., однако схватываются они в традиционных высказываниях о принадлежности как свойства предметов[133]; в этот же период возникает математическое мышление, однако еще не выработана окончательно и не стала привычкой специфическая для него языковая форма[134]; начинают вырабатываться понятия о строении различных тел, но и они пока что выступают как понятия о свойствах[135]. Аристотель уже различает десять категорий — десять основных видов бытия: сущность, количество, качество, отношение, место, время, расположение, обладание, действие, страдание[136]. Однако для него различения [категорий] выступают только как различения видов слов, соответственно, видов предикатов в одном и том же по своему строению предложении принадлежности, и различие [категорий] не выступало для него как различие содержаний, от которого зависит строение форм мышления[137]. Одним словом, предложения, выражавшие принадлежность признака предмету, выступали в тот период в качестве той всеобщей языковой формы, в которой фиксировался любой и всякий вид отражаемой действительности. Но это значит, что в технике тогдашнего мышления, несмотря на объективное разнообразие охватываемой действительности, фиксировался прежде всего и во всем только один вид содержания — субстрат-атрибутивный. Следовательно, и логика того времени могла быть логикой только одного по своему содержанию мышления — субстрат-атрибутивного. Но так как рассматривалось мышление только одного вида техники, соответствующее одному типу содержания, то от содержания вообще можно было отвлечься. Более того, раз оно было одно, его вообще нельзя было еще пока учесть сознательно, в понятиях. И Аристотель, естественно, никак не мог преодолеть этой объективно-исторической ограниченности своего времени: в его логических понятиях нет сознательного учета зависимости характеристик языковой формы от характеристик отражаемого содержания.

Но это не значит, что аристотелева логика носит независимый от содержания характер и что ее понятия имеют всеобщее применение. Это означает только то, что субстрат-атрибутивное содержание входит в понятия аристотелевой логики в скрытом виде, что оно включено в них implicite[138]. Но это нисколько не меняет сути дела. Понятия аристотелевой логики не становятся от этого независимыми от содержания и всеобщими, они по-прежнему остаются характеристиками субстрат-атрибутивного мышления и только к нему могут быть применены «по истине».

И когда сторонники традиционной логики доказывают, что всякое суждение (предложение) может быть сведено к суждению (предложению) принадлежности[139], то тем самым они доказывают отнюдь не то, что понятия этой логики носят всеобщий характер, а только то, что во всяком суждении (предложении) традиционная логика не может увидеть ничего больше, кроме отношения принадлежности.

Всякое суждение (предложение) действительно имеет эту сторону, то есть содержит отношение принадлежности признака предмету, но именно этой своей стороной всякое суждение выступает для нас только в том случае, если мы рассматриваем исключительно использование, применение уже готовых, сложившихся знаний, и притом даже не сам процесс использования, применения, а его продукт — взаимосвязь знания. Если же мы поставим вопрос, как сложились эти знания и как с ними оперировать, чтобы получить новые, более сложные знания, то, чтобы ответить на него, должны будем перейти к другим сторонам этих суждений (предложений), к более глубокому и детальному исследованию особенностей их формы, так как именно в них обнаруживаются различия в способах получения этих суждений и в способах оперирования с ними. Поэтому утверждение, что всякое суждение (предложение) выступает, прежде всего, как мысль, в которой отражается принадлежность или непринадлежность признака предмету, свидетельствует также об ограниченности задач, которые ставила перед собой традиционная логика[140].

Таким образом, логика Аристотеля представляет собой ограниченную логическую теорию, применимую только в определенной узкой области языкового мышления; ее схемы и правила описывают «технику» мышления, соответствующую только одному, строго определенному виду мыслимого содержания — субстрат-атрибутивному. В то же время в самих понятиях теории Аристотеля эта зависимость описываемой техники мышления от содержания сознательно не учитывается, не фиксируется.

§ 46

Во [времена] Аристотеля, когда все совокупное языковое мышление исчерпывалось или почти исчерпывалось субстрат-атрибутивными или похожими на них формами, логические понятия аристотелевой логики еще могли применяться к мышлению помимо всякого сознательного учета его содержания. Число возникающих при этом ошибок было невелико, они еще не выделялись и специально не анализировались, и поэтому сохранялось и поддерживалось мнение о всеобщности употребляемых понятий. Однако постепенно, по мере развития практики и мышления, положение дел все более менялось. В мышлении