«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий

двум основным линиям: ссылались (1) на то, что логика рассматривает продукты уже законченного, свершившегося процесса, и (2) на то, что логика рассматривает «необходимое», независимое от человека и в этом смысле уже существующее содержание.

«Логика занимается исключительно представлениями. Но не актом представления: не способом, каким мы к этому приходим, и не состоянием напряжения, в которое мы через это попадаем, а исключительно тем, что представляется.

Это что как раз поэтому является для логики готовым и определенным; не еще — создаваемым или воспринимаемым… Оно уже — схвачено, замечено, понято. Поэтому оно называется понятием (notio, conceptus)…

Однако не то и это, что понято, интересует логику. Она предполагает, что этим что уже овладели, что его узнали. <…>

Каждое понятие можно иметь только один раз» [Herbart, 1808, S. 103–104].

Для сравнения интересно и важно привести другое положение И. Гербарта: «Если отвлечься от употреблений, то логика ограничивается тремя главами — о понятии, о суждении, о выводе. Однако вторую можно рассматривать как начало третьей; в таком случае логика распадается на две части; они рассматривают понятия в тех отношениях, в которых они стоят и в которых они движутся» [Herbart, 1841, S. 243]. Таким образом, неправильно было бы думать, что этот автор совсем выбрасывает «движение» за границы логики; он выбрасывает только то движение, которое связано с образованием исходных понятий, «элементарных кирпичиков», и оставляет движение, в котором эти понятия соединяются и разъединяются.

Вторую из приведенных выше точек зрения уже в самое последнее время защищали, к примеру, Г. Фреге, Э. Гуссерль, А. Чёрч и фактически Р. Карнап. Х. Перельман в докладе на XII Международном философском конгрессе в этой связи заметил, что, по существу, все философы, сводящие предмет логики к анализу (точнее: построению) языка, с необходимостью приходят к предположениям о существовании внелингвистических и, следовательно, внелогических сущностей, так как только благодаря им «логические отношения, становясь независимыми от любого частного языка, приобретают желаемую объективность и образуют структуры, которые должны отражать любая мысль и любой строгий язык» [Perelman, 1960, p. 131].

Но предположение, что простейшие единицы рассуждения уже заданы нам до начала самого рассуждения и остаются неизменными в ходе него, в свою очередь предопределяет возможное понимание сути самого языкового рассуждения, возможное понимание всей мыслительной деятельности: как в области содержания, так и в области формы она может быть только комбинаторикой этих простейших элементов — соединением их в сложные комплексы, разъединением сложных комплексов на более простые и совсем простые элементы, подстановкой одних элементов на место других в сложных комплексах и «выбрасыванием» каких-то элементов. И это обстоятельство было четко выражено многими исследователями, последовательно развивавшими следствия из принципа параллелизма. Р. Луллий выразил эту идею в парадоксальной форме, но, по сути, ничем принципиально не отличаются взгляды Г. Лейбница, Т. Гоббса, Й. С. Землера, И. Гербарта, В. Оствальда и Р. Карнапа.

«В самом начале должно быть указано, что логика занимается только соединениями понятий, не интересуясь при этом их правильностью, — писал Гербарт, представитель «психологического» направления в логике. — Ее ближайшей родственницей является комбинаторика…» [Herbart, 1841, S. 242]. А вот мнение сторонника «анализа языка»: «В чистом синтаксисе устанавливаются лишь определения и развиваются следствия из них; поэтому они насквозь аналитичны. Они есть не что иное, как комбинаторика или, если хотите, геометрия конечных дискретных структур рядов определенного вида» [Carnap, 1934, S. 7].

Те, кто (как, например, Х. Зигварт[143]) отрицали возможность понимания рассуждения как комбинаторики, исходили из совершенно других соображений, связанных с исследованием происхождения простых знаний (см. последующий материал).

Здесь важно также специально отметить — и мы можем это видеть, сравнивая положения Гербарта и Карнапа, — что общее понимание мыслительной деятельности как комбинаторики нисколько не зависело от того, какую плоскость — знаков, мыслей (понятий, концептов, общих идей) или вещей — тот или иной исследователь считал собственно предметом логики. Поскольку между всеми этими плоскостями должен был соблюдаться параллелизм как в простых элементах, так и в сложных образованиях, способы комбинирования первых во вторые точно так же могли быть только одинаковыми.

Но если мыслительная деятельность представляет собой чистую комбинаторику, то в предельном случае, при реконструкции всех ее операций, она может быть представлена в виде связей отношений между элементами и элиминирования этих связей и отношений. Другими словами, если деятельность образования и преобразования структур является чисто комбинаторной, то между операциями, с одной стороны, и связями (отношениями) их продуктов, с другой, может быть установлено отношение, очень близкое к отношению изоморфизма, и поэтому отпадает надобность вводить какую-либо особую систему понятий для фиксации деятельности как таковой, в ее отличии от связей знаковой формы (и содержания), которыми обладают продукты этой деятельности.

Поэтому самым характерным для формальной логики является отождествление логических операций со связями между элементами готовых, сложившихся форм знания. Оно отчетливо обнаруживается как в понятиях суждения и умозаключения классической логики, в частности в их схемах, так и в понятиях конъюнкции, дизъюнкции, импликации и отрицания современной математической логики.

§ 48

Условием понимания процессов рассуждения или мышления как комбинаторной деятельности является, как мы уже сказали выше, предположение, что простейшие элементы сложных знаковых структур заданы и остаются неизменными в ходе рассуждения. Вопрос об условиях и механизмах образования этих простейших элементов — а он необходимо возникал, и прежде всего при многоплоскостном понимании мышления, — выталкивался, таким образом, в сферу другого, не собственно логического исследования (поэтому мы будем обсуждать его ниже). Но даже при таком подходе и понимании объяснение образований и преобразований сложных знаний на основе идеи комбинаторной деятельности оказывалось невозможным, что с необходимостью вело к выводу, что логика рассматривает не процессы образования и преобразования знания, а статические структуры (формы, содержания или того и другого вместе).

Если мы возьмем, к примеру, простейшую схему силлогизма, то утверждение, что от посылок А—В, В—С мы переходим к выводу А—С посредством чисто комбинаторной деятельности, равносильно утверждению, что уже существует — как сложившаяся, готовая и заданная нам — структура А—В—С и вся наша деятельность умозаключения состоит лишь в том, что от этой структуры путем вычеркивания среднего, или опосредствующего, члена мы переходим к структуре А—С. Но здесь возникает второй вопрос: а собственно почему, на каком основании мы можем осуществить этот переход? Единственный ответ, который был придуман и принят в собственно формальной логике: если структура А—В—С задана, то фактически она уже содержит в себе структуру А—С; «признак признака вещи есть признак самой вещи». Отсюда общий вывод: в ходе умозаключения не может быть получено никакой новой структуры, ничего такого, что не содержалось бы уже в скрытом виде в посылках. У Т. Рида и Дж.