Матадор - Алексей Птица

Утро в монастыре Сан-Франциско встретило меня серым, влажным светом, просачивающимся сквозь узкое окно кельи. Я почти не спал, ворочаясь на жёсткой постели и постоянно прислушиваясь к ночным звукам: к колокольному звону, к шуму дождя за стенами. Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы: слова падре, его намёки на новое дело, его взгляд, в котором читалось что-то большее, чем просто забота о церкви.

Когда в дверь постучали, я уже оделся и сидел на краю кровати, глядя в стену.

— Войдите, — сказал я.

Дверь отворилась, и на пороге появился монах, который жестом пригласил меня следовать за ним.

— Дон Альберто ждёт вас в малой трапезной, сеньор.

Я кивнул и поднялся. Сердце забилось чаще, я не видел дядю больше двух лет. Малая трапезная оказалась небольшой комнатой с низким сводчатым потолком и окном, выходящим во внутренний двор. За столом, покрытым белой скатертью, сидел дон Альберто Вальдеромаро. Ему уже было за шестьдесят лет, и возраст давал о себе знать: лицо его пересекали глубокие морщины, а волосы, чёрные, с густой проседью, стали совсем тонкими. Но глаза остались теми же, как и его внешний облик.

— Эрнесто, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я так рад видеть тебя живым и невредимым.

Я шагнул вперёд и обнял его, чувствуя, как сухие, жилистые руки сжимают мои плечи с неожиданной силой.

— Дядя, — сказал я, — я тоже рад тебя видеть.

Мы сели друг напротив друга. На столе уже стояли кувшин с подслащенной фруктовой водой, свежие лепёшки и тарелка с фруктами. Монах бесшумно вышел, оставив нас одних.

— Ты вырос, Эрнесто. Ты стал мужчиной. Я вижу это по твоим глазам, они уже не те, что я помню. В них появилась та же твёрдость, что присутствовала у твоего отца.

Я кивнул.

— Мой отец умер, когда мне было восемнадцать, вместе с матерью. Они заболели холерой в один день, и через неделю их не стало. Я остался один, с асьендой, с долгами и с чувством, что мир рухнул.

Дон Альберто сочувственно помолчал, затем наклонился вперёд и понизил голос.

— Эрнесто, ты и правда, убил мистера Эванса?

Я с удивлением посмотрел на дядю, не торопясь с ответом. В моих глазах он прочёл больше, чем я мог бы сказать словами. Он кивнул, словно подтверждая свои собственные догадки.

— Гм, не ожидал, что ты это, всё же, сделаешь.

— Я сам от себя не ожидал, дядя, — ответил я, и голос мой прозвучал глухо. — Но и выхода мне другого не оставили. Ни вы, ни дон Кристобаль Камара-и-Мендоса.

При упоминании этого имени дон Альберто слегка поморщился, словно от зубной боли.

— Ты всё ещё надеешься жениться на его дочери Исабель?

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Исабель снилась мне по ночам даже в джунглях, когда я лежал на влажной земле и смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны деревьев. Её лицо было тем светлым пятном, которое я носил в себе раньше, но после Ишчель её яркий образ стал забываться, и не из-за того, что она мне перестала нравиться, просто сердцем я понимал, что с нею всё закончено.

— Нет, — сказал я. — Уже нет.

— Правильно, — ответил дон Альберто, и в его голосе послышалась горечь. — Она вышла замуж полгода назад.

Я застыл. Эта новость неприятно поразила меня, хотя я и не должен ей удивляться. Исабель была дочерью дона Кристобаля Камара-и-Мендосы, одного из самых влиятельных людей на Юкатане, и после того, как я ушёл в сельву, её судьба оказалась предрешена. Отец нашёл ей хорошую партию, которая укрепляла его положение. А я, тот, кто вытащил её на своей спине из сельвы, когда она чуть не умерла в индейском плену, стал для неё лишь призраком из прошлого.

Моя реакция не укрылась от глаз дяди.

— Полно, Эрнесто, — сказал он мягче. — Тебе ведь только двадцать три года, ещё не поздно встретить с десяток таких девушек.

В ответ я только хмыкнул. В памяти всплыло, что мой отец в двадцать три уже имел двоих детей. Я невесело усмехнулся и откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри всё заледенело. Хотя, что это я, у меня ведь есть моя Ишчель и дочь Мария, так что, всё у меня хорошо. Я невольно вспомнил жаркую и страстную индианку и мысленно одёрнул сам себя. Что я киваю на других, когда всё имею? Да, не всё получается, как хотелось бы, но и грешить против совести тоже не стоит.

— Где она сейчас? — спросил я, чувствуя, что голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — В Мериде? В Кампече? Или муж отвёз её в Мехико?

— В Мехико, — ответил дон Альберто. — Её муж — капитан гвардии, служит в президентском дворце. У неё, наверное, всё хорошо.

Я кивнул, пусть она живёт своей жизнью. Я являлся частью её прошлого, и не имел права появляться в её настоящем. Это правильно, и я принял такой расклад, хотя внутри всё ещё ныло.

— Я рад за неё, — сказал я, и в моих словах не таилось ни капли лжи. — Она заслуживает счастья.

Дон Альберто посмотрел на меня с лёгкой усмешкой, в которой смешались уважение и ирония.

— Ты вырос, Эрнесто, и научился проигрывать. Это редкость среди мужчин твоего возраста.

Я усмехнулся в ответ и покачал головой.

— Я научился проигрывать, дядя, — сказал я, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, но я должен был сказать это, — но я не научился сдаваться. Это разные вещи. И как дела идут в моей асьенде? Она ещё моя или всё-таки нет?

Дон Альберто замер, и я заметил, как его пальцы на мгновение застыли на краю стола. Он не ожидал этого вопроса, или, по крайней мере, не так сразу. Он перевёл взгляд на окно, где утреннее солнце начинало пробиваться сквозь листву апельсиновых деревьев, и помедлил с ответом.

— Асьенда, Эрнесто, в надёжных руках церкви, — сказал он, наконец, и голос его звучал осторожно, как у человека, идущего по тонкому льду. — Разве падре Антонио не говорил тебе об этом?

— Говорил, — ответил я, стараясь произнести это ровно, хотя внутри всё кипело, — и даже дал гарантии. Но это единственное, что у меня осталось. И я устранил саму проблему, которая стояла с ножом у горла у меня за спиной.

Дон Альберто тяжело вздохнул и покачал головой, словно я сказал то, чего он