Матадор - Алексей Птица

Я поднялся и направился к келье падре. Шаги мои звучали твёрдо, и я чувствовал, как в груди разгорается настоящий огонь, который появлялся только перед решающим шагом. Монастырский коридор встретил меня полумраком, и я постучал в знакомую дверь, не дожидаясь приглашения.

— Войдите, — раздался голос из-за двери.

Я открыл дверь и шагнул внутрь. Падре Антонио сидел за своим столом, перебирая бумаги. Увидев меня, он отложил перо и поднял голову.

— Эрнесто, — сказал он, и в его голосе не я не уловил удивления. — Я знал, что ты придёшь после разговора с доном Альберто. Садись.

Я сел напротив него, и несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Затем я заговорил, чувствуя, как каждое слово ложится на стол тяжёлым грузом.

— Падре, у меня осталось совсем немного денег. Несколько тысяч песо, разбросанных по разным счетам. Но я не могу ими управлять сам. Мне нужен человек, который сможет ими распоряжаться: покупать оружие, провизию, подкупать тех, кого нужно, пока я нахожусь в сельве. Дядя даёт мне только слова. А мне нужно дело.

Падре долго молчал, глядя на меня своими мудрыми, усталыми глазами. Затем он медленно кивнул.

— Я знал, что у тебя есть деньги, Эрнесто, — сказал он тихо. — Я всегда знал, что ты умеешь сохранять то, что заработал. И я ждал, когда ты сам придёшь ко мне с этим.

Он поднялся, подошёл к шкафу, достал небольшой ключ и открыл ящик стола.

— У меня есть человек, — сказал он, не оборачиваясь. — Он живёт в Мериде, работает торговцем. Он знает, как покупать оружие, не привлекая внимания. Знает пути, по которым можно провезти его через границу. И он станет делать всё, что ты скажешь, и не задаст лишних вопросов. Я дам тебе адрес.

Он написал что-то на клочке бумаги и протянул мне. Я взял её, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения.

— Спасибо, падре, — сказал я.

— Не благодари меня, Эрнесто, — ответил он. Я делаю то, что могу. И твои деньги — только твои. Платить ему за работу не надо, просто договорись и наладь с ним связи, оплачивать его услуги станет церковь. Ты уезжаешь завтра?

— Послезавтра, — сказал я. — У меня есть ещё одно дело в городе, вернее, теперь уже два, — глянул я на адрес на бумаге.

Падре кивнул.

— Тогда ступай, и не забывай, что церковь всегда с тобой, даже если ты её не видишь. Не теряйся, мой мальчик, мы с тобой ещё должны встретиться, я старею, и моё время уже не за горами, но пару лет я ещё останусь в деле, пока ты не встанешь на ноги, а дальше ты сам. И не надейся на дядю, в этом ты прав. Возвращайся через год, если не сможешь раньше, я буду ждать тебя. Великие дела не вершатся сразу, они вершатся постепенно.

— Да, падре, я согласен с вами. Спасибо! И я всегда останусь верен церкви, ведь если не верить ей, то кому тогда ещё верить⁈ — я поднялся и направился к двери, чувствуя, как за спиной остаётся ещё одна часть моей жизни и есть человек, который может помочь мне осуществить задуманное.

— Эрнесто! — окликнул меня падре, когда я почти подошёл к двери.

— Эрнесто, если мы вдруг не увидимся, то ты должен знать, где найти моё прощальное письмо, из которого ты узнаешь многое для себя, а также пункт завещания, что будет посвящен тебе. Ты помнишь адвоката в Мехико Мигеля Ангиано?

— Да, падре, — остановился я, в полном удивлении внимая настоятелю.

— У него будет храниться моё завещание, а теперь ступай, долгие проводы, долгие печали, — падре вновь уткнулся взглядом в бумаги, подав тем самым знак, что я могу идти.

Я кивнул и вышел, осторожно прикрыв дверь в келью, находясь в полном эмоциональном замешательстве.

Глава 17

Вокруг да около

После ухода Эрнесто падре Антонио откинулся в кресле и долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой только что исчез его сын. Сын, который не знал, что падре его отец. Сын, который считал себя сиротой, выжившим в эпидемию холеры, усыновлённый семьёй де ла Барра. Сын, которого он отдал на воспитание своим дальним родственникам, потому что не мог оставить его при себе, так как священник не мог иметь детей, особенно в Мексике, где церковь и государство следили за каждым шагом служителей алтаря.

Падре отбросил в сторону гусиное перо, которым по давней привычке правил бумаги, и провёл рукой по лицу, чувствуя, как от напряжения дрожат пальцы. Этот разговор выбил его из колеи. Он снова не смог сказать правду, ту самую, которую скрывал двадцать три года. Он струсил, как трусил каждый раз, когда смотрел в глаза собственному сыну. Что же, тогда пусть за него всё скажет бумага. Бумага не дрожит, не сомневается, не боится. Она скроет его переживания и нетвердый голос, и выдаст только факты.

У падре имелось завещание, в котором упоминался Эрнесто, но этого явно недостаточно. Он должен сказать сыну правду о том, что его настоящая фамилия не де ла Барра, а де Ланда. Что его мать была итальянкой, которую падре встретил в Риме, когда учился в Григорианском университете. Он был молод, она прекрасна, и между ними вспыхнула любовь, которую он не мог и не хотел сдерживать.

Она родила ему сына, но священник не имел возможности растить его при себе. Он забрал мальчика, когда тому исполнилось всего два года, пообещав матери, что он вырастет в достатке и безопасности, и отдал его своим дальним родственникам — семье де ла Барра, которые как раз искали наследника после гибели старших сыновей. Они усыновили мальчика, дали ему свою фамилию и никогда не сообщали ему правды.

Всё это падре указал в завещании, которое только что переписал, добавив туда пункт о происхождении Эрнесто. Но падре понимал: этого мало. Он должен написать письмо в Ватикан, кардиналу Риберто Ростиньяни, своему старому другу, который знал всю эту историю. Он попросит его проследить, чтобы в случае его смерти правда о рождении оказалась передана Эрнесто, чтобы тот знал, кто он на самом деле.

Падре тяжело поднялся и подошёл к окну. Закатное солнце золотило стены внутреннего двора, и в этом золоте он вдруг увидел Элизабет. Такой, какой она предстала перед ним двадцать пять лет назад, в