Во мгле веков - Александр Михайлович Минченков

«Что ж, надо пояснить Виктору Михайловичу, что его импортная «Барракуда» приказала долго жить», – подумал я и принялся поведать Полинкину с Шараповым, что произошло с сетью.

Я словно встрепенулся, а сделал это специально, вроде как вспомнил про эту снасть.

– Да, Виктор Михайлович! Сразу и не сказали тебе, беда ведь у нас, сеть-то твою медведь утащил, – начал я серьёзным тоном и, нисколько не смутившись, началу выдумки.

– Как медведь? – опешил Полинкин.

– Выходим из-за поворота и направляемся уже к косе, где сеть твою поставили, смотрим, медведь в воде, в том месте, где сеть. Барахтается, и поняли: это он в неё попал и рвёт, чтоб освободиться. Нас заметил и давай лапами ещё сильнее размахивать, видать, сбрасывал с себя её, уже порванную, быстро доплыл до берега и сиганул в чащу.

– Да ты что?! – чуть приоткрыв рот, удивился Полинкин.

– Рыба в сеть попалась, а он приметил и полез добычу достать, – закончил я.

– Наверное, из-за рыбы и полез, а чего больше? – согласился Полинкин.

– Жалко, сеть-то новая, – встрял Зиновьев.

– Да что там о ней сожалеть. Главное, что мы все живы, а сеть, не думай про неё, Петро, тоже мне беду нашли. Ну, надо же косолапый, каков шустрый рыболов, позарился на чужое.

Что ж легенда удалась, Полинкин её воспринял за чистую монету и вполне осознанно поверил, что ущерб ему нанёс именно медведь и никто иной. А с него какой спрос?

– А что ж не стрельнули в него? – спросил Шарапов.

– Какой смысл его убивать, если он плывёт по реке, туша сразу ко дну пойдёт, – пояснил я. – Сам знаешь, это не подстреленное копытное, что в воде не тонет.

– Факт, медведь сразу ко дну идёт, – подтвердил Зиновьев, продолжая работать ложкой, не глядя в глаза ни Полинкину, ни Шарапову.

– Эх, медвежатины-то я бы сейчас с удовольствием отведал, – причмокнул языком Шарапов.

– А может, он больной, какой, заражён чем, по мне так лучше уж рыбку проверенную кушать, – не согласился с ним Виктор Михайлович. На этом мы разговор о «Барракуде» и медведе оставили в покое и стали планировать наши дела на следующий день.

Впоследствии Зиновьев признался Полинкину, что всё было иначе: никакой медведь, а это мы винтом двигателя порвали его сеть, на что Виктор Михайлович, смеясь, примерно так воскликнул:

«Вот, сказочники, втемяшили мне небылицу несусветную! А я то уши развешал, поверил, как дитя малое, всем и всюду хвастался, что на рыбалке мою сеть медведь потрепал, а оказывается, это я языком зря трепался…»

До чего ж неохотно утром рано вылезать из спальника, когда в зимовье температура, почти как на улице. А надо. Когда буржуйка оживает от разведённого огня, поленья в ней весело потрескивают от жара, а на печке закипает к тому же чайник, жизнь становится веселее.

– Нынче снег ляжет раньше, уж больно холодно стало по ночам, да и забереги пошли по всей реке, – заметил Зиновьев.

– Что там забереги, речушки начали шугой баловаться, надо бы пораньше отсюда сматываться, не дай бог, внезапно приморозит и река встанет, – с беспокойством высказал я своё предположение.

– Не станет, успеем до срока порыбачить.

– Хочешь сказать, гаяньтяя?

– Гаяньтяя! – рассмеялся Пётр.

Рыбу поджимали холода, и она стала более активно покидать речки и ключики, скатываться в реку, чтобы зимовать в подводных ямах Витима или спускаться вниз до самой Лены.

Как-то во второй половине дня мы решили проверить сети, что поставили утром, и переставить в другие улова.

Зиновьев примостился на корме лодки, у двигателя, я же отвязал лодку, столкнул её в реку и запрыгнул на нос. Затем, перебравшись к вёслам, отработал ими дальше от берега. Ждал, когда мотор взревёт и мы тронемся в нужном направлении.

Однако мотор не хотел заводиться, как ни старался Зиновьев. Наконец он в сердцах бросил:

– Да что же это такое? Как же ты меня достал своими капризами!

Я молчал. Чем я мог помочь? Только сопереживал товарищу, осознавая, как действительно «Вихрь-30» «достаёт» Зиновьева.

– Вот заставить конструкторов подёргать стартёр, может, через руки быстрее бы довели до ума агрегат, – продолжал возмущаться Пётр Владимирович. – Вернёмся, брошу этот «Вихрь», куплю японский мотор «Ямаху».

Река несла нас по течению, как вдруг я заметил плывущую корягу. В такое время года при малой воде коряги в реке – редкое явление, да и когда отплывали, зеркало воды выглядело чистым, и это у меня вызвало недоумение.

Но коряга плыла, и плыла не вдоль русла, а поперёк, стремясь достигнуть противоположного берега. И тут я, сообразив, воскликнул:

– Владимирович, смотри, изюбр плывёт!

Зиновьев оторвал взгляд от злополучного мотора и глянул в сторону, куда я указывал. Голова копытного с изящными рогами продвигалась по реке.

– Твою медь! Всё есть: карабин, лицензия, а ты работать не хочешь. – Он хлопнул ладонью по чехлу мотора. – Чтоб тебя!..

– Да, такая удача и из-под носу уходит! – в тон ответил я.

Изюбр достиг берега, выскочил на сушу, встряхнулся, освободившись от мокроты, и неторопливо направился в прибрежную чащу.

– Ты посмотри на него, как степенно удалился, будто знает, что он для нас недосягаем, – заметил я, проводив зверя, скрывшегося в зарослях.

– Но страху всё равно натерпелся, пока реку переплывал, – ответил Зиновьев. – Да, зверь важный, не то что олень. Тот бы как тронул берег копытами, сразу бы с места в лес рванул. А этот степенно вышагивает, словно персона важная.

Река нас несла. Сгущались сумерки, небо нахмурилось, и пошёл мелкий дождь, затем усилился, и надо было думать о надёжном укрытии. В лодке неуютно, а наше зимовье далеко вверху. Если даже причалим, то перспектива одна: провести ночь под открытым небом. На душе стало тоскливо, я поёжился, представляя себе, как мы проведём ночь напролёт в темноте и прохладной сырости. Думаю, такие же тоскливые мысли одолевали и моего компаньона.

Повалил крупный снег, он застелил всё небо. Хлопья ложились плотные, крупные, мокрые. Послышались крики гусей. Судя по многообразию поднятого ими гама, птиц было много. Прижатые снежной стеной они вынужденно садились на реку, прекратив свой полёт на юг, переждать, не растеряться и дальше лететь по маршруту, известному лишь вожаку. Гуси были так близки от нас, что казалось, если веслом размахнись, то наверняка заденешь какую водоплавающую особь. Но мы от плотности снега их не видели, а лишь ощущали, что они буквально рядом.

От обрушившегося снега стало ещё тоскливее, снег залеплял глаза, лез в рот, даже стало трудно дышать, казалось, что не хватает воздуху. В такой густой снегопад я никогда в жизни ранее не попадал, и