Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

А я не могла отвести взгляд.

— Я верил тем, кому было удобно моё доверие, — сказал Рейнар. — Я молчал, когда должен был спросить тебя. Я позволил Совету устроить развод как суд над тобой. Я позволил произнести, что наш союз не дал стае наследника, будто этим можно измерить женщину, которая три года стояла рядом со мной. Я поставил печать на приказ, который едва не отдал детей тем, кто их скрывал. И я слишком поздно понял, что защищал не тебя, а своё решение.

Мне стало больно.

Не красиво, не очищающе. Просто больно.

Потому что именно этих слов я ждала когда-то в комнате, где собирала вещи. В санях, когда уезжала к северной границе. Ночью, когда открывала люк и видела детские глаза. У порога, когда он впервые понял, что не знал. Я ждала, что Рейнар признает не “обстоятельства”, не “сложность положения”, не “давление Совета”. Свою вину.

И вот он признал.

Только я уже стала другой.

— Я не прошу тебя вернуться, — сказал он.

Вот теперь горло действительно сжалось.

— Не здесь, — прошептала я.

— Здесь, — ответил он тихо. — Потому что унизили тебя здесь. И молчал я тоже здесь.

Клык рядом со мной не двигался. Лист смотрела на Рейнара широко раскрытыми глазами. Капля перестал скрести крышку банки. Ран держался за край моей юбки.

Рейнар опустил голову.

Не на колено. Не красиво. Не театрально. Просто склонил голову перед женщиной, которую сам однажды поставил перед белой лентой.

— Я опоздал, — сказал он. — Знаю. И если всё, что ты позволишь мне теперь, — защищать вас на расстоянии, я приму.

В зале кто-то всхлипнул.

Мне хотелось разозлиться. На этот вздох. На зал. На то, что они смотрят. На Рейнара — за то, что сказал так поздно и так правильно. На себя — за то, что в глубине, под всей обидой, часть меня всё равно отозвалась на его голос.

Но рядом стояли дети.

И это удержало меня лучше любой гордости.

Я медленно отпустила руку Лист и сделала шаг вперёд. Не к Рейнару — к середине между ним и детьми.

— Я услышала тебя, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Но услышать — не значит забыть.

— Я знаю.

— Признать вину — не значит всё исправить.

— Знаю.

— И то, что ты наконец встал против Совета, не возвращает мне дом, имя и доверие, которые ты отдал им раньше, чем понял цену.

Он побледнел, но не отвёл взгляда.

— Да.

Это “да” было правильным. Но я всё равно не сделала шага к нему.

— Сегодня я выбираю не брак, который разрушили, — сказала я. — И не стаю, которая смотрела, как меня выводят из главного дома. Я выбираю себя. Чайный дом. И детей, которые сами назвали меня своей.

Капля тихо стукнул по банке.

Один раз.

Как печать.

— Если ты хочешь быть рядом, Рейнар, — продолжила я, — не возвращай меня к прошлому. Не проси стать прежней. Не решай за меня, где мне безопасно. Не называй защитой то, о чём я узнаю последней.

Он слушал.

— Начни с простого. Сдержи то, что сказал. Не дай Совету забрать детей. Открой все записи. Найди Далена. И если Селеста виновна — суди её не как отвергнутую женщину, а как человека, который тянул чёрную нить на шее ребёнка.

Селеста резко вдохнула.

— Ты не посмеешь…

— Я уже посмела, — сказала я, не глядя на неё. — Вышла из твоего зала с ключами. Открыла дом. Вывела детей к людям. И не упала.

Клык вдруг шагнул ближе ко мне.

Не заслоняя.

Рядом.

И это было важно. Он больше не только защищал меня от всех. Он стоял вместе со мной.

Рейнар посмотрел на детей.

— Я сдержу.

Клык спросил хрипло:

— Перед всеми?

— Перед всеми.

— Дом слышит?

Рейнар перевёл взгляд на футляр с печатью.

— Пусть слышит.

И тогда серебряная печать чайного дома, всё ещё лежавшая на столе, тихо звякнула.

Зал услышал.

Варон тоже.

Его лицо стало старым. Не мудрым, не достойным — просто старым. Человеком, который слишком долго держал власть в руках и вдруг понял, что пальцы начали разжиматься при всех.

— Вы думаете, это конец? — спросил он.

Рейнар повернулся к нему.

— Нет. Это начало настоящего суда.

— Совет не отдаст свои полномочия по первому требованию.

— Совет отдаст всё, что взял чужим страхом.

Варон усмехнулся.

— Вы ещё пожалеете, альфа. Без Совета стая увидит, сколько трещин держалось под нашими руками.

— Тогда мы наконец увидим, где надо чинить, а не прятать.

Я невольно подумала о чайном доме. О перекошенных ставнях, трещинах в полу, скрипучем самоваре, чашках с отбитыми краями. Ничего там не стало крепче от того, что годы делали вид, будто дом пуст. Он начал оживать только тогда, когда мы стали видеть его трещины и чинить — доску за доской, чашку за чашкой, страх за страхом.

Может, со стаей было так же.

Селеста вдруг рассмеялась.

Тихо, красиво, почти нежно.

— Вы все так рады простой правде, — сказала она. — Как дети, которые нашли под снегом прошлогодний орех. Совет скрывал детей. Я участвовала. Дален носил ключи. Варон подписывал. Рейнар опоздал. Мира стала хозяйкой. Как всё удобно сложилось.

Я посмотрела на неё.

Её глаза снова стали ясными. Слишком ясными.

— Но вы забываете, — продолжила она, — что привязка уже началась.

Ран вздрогнул.

Клык резко поставил его за спину.

Рейнар шагнул к Селесте, но она подняла руку.

— Не ко мне. Я больше не держу нить. Вы сами оборвали её у чайного дома, Мира. Очень смело. Очень трогательно. Только старая печать не любит, когда круг рвут на половине слова.

Я почувствовала, как футляр на столе стал холоднее.

— Что ты сделала? — спросила я.

Селеста улыбнулась.

— Я? Уже ничего. Всё, что нужно, сделал Совет, когда вывел тебя из главного дома. Всё, что нужно, сделал Рейнар, когда признал детей своим родом при всех. Всё, что нужно, сделали они, когда коснулись печати в зале Совета, а не у своего порога.

Лиор побледнел.

Олва у стены выругалась сквозь зубы, но тихо.

Я посмотрела на футляр.

Серебро на крышке больше не светилось. Оно