Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

Много следов.

Не наши. Не Берта. Не Олвы.

Я сжала футляр с печатью так крепко, что край впился в ладонь через ткань.

— Останови у рябины, — сказала я.

— Госпожа…

— У рябины, Берт.

Он послушался.

Сани встали. Дети сразу потянулись вперёд, но я удержала Лист за плечо, а Клык — Рана. Капля уже хотел выпрыгнуть вместе с банкой, но передумал, увидев моё лицо.

— Сначала я.

Клык резко покачал головой.

— Нет.

— Да.

— Мы вместе.

— Не спорь сейчас.

Он сжал губы.

Вторые сани остановились позади. Я услышала, как Рейнар спрыгнул в снег, но не подошёл. Сдержался. И только это позволило мне не оборачиваться с резким “стой”.

Я спустилась сама.

Снег под ногами был неровный, истоптанный. Кто-то ходил вокруг дома не один раз. У задней двери, я видела издали, тянулись свежие борозды, будто дверь пытались открыть не ключом, а чужой волей. На нижней ступени лежал обрывок чёрной нити. Не кольцо, не мягкая петля, как раньше, а распавшаяся, злая, будто сгоревшая изнутри.

Крыльцо скрипнуло под моей ногой.

Дом не ответил.

И вот это напугало сильнее треснутого окна.

— Мира, — позвал Рейнар сзади.

Я не повернулась.

— Не ближе.

Он остановился.

— Я вижу следы Далена.

Клык за моей спиной издал короткий, почти волчий звук.

Значит, Дален был здесь. Тот самый распорядитель главного дома, который имел ключи, доступ к ходам и умел ходить тихо вокруг чужих окон. Тот, кто приходил с Селестой. Тот, чьим чёрным пятном на плече Клык пытался нарисовать страх.

— Он внутри? — спросила я.

— Следы уходят к заднему входу и обратно к лесу, — сказал Рейнар. — Но дверь…

— Я вижу.

Главная дверь чайного дома была закрыта. Не просто закрыта — вжата в косяк так, будто дом сам держал её из последних сил. На дереве проступал знакомый знак: чашка, полумесяц и четыре маленьких следа. Но свет в нём едва теплился.

Под знаком тянулась тонкая тёмная трещина.

Такая же, как на стойке.

Только теперь она шла через порог.

Я протянула руку.

— Дом, — сказала я тихо. — Это я.

Ничего.

Лист тихо всхлипнула за спиной.

Капля прошептал:

— Он не слышит.

— Слышит, — сказал Клык хрипло. — Просто больно.

Я повернулась к нему.

Он стоял у саней, бледный, но прямой, одной рукой удерживая Рана, другой — Лист. Капля прятался у его локтя. Все четверо смотрели на дверь, как смотрят на живого, который не отвечает.

Я вдруг поняла, что они чувствуют дом иначе. Не как стены, не как очаг, не как защиту. Для них он был первым взрослым, который не спрашивал, зачем они живы. Первым порогом, который сказал: признаны.

Если дом закрыт — значит, закрыта часть их самих.

Я достала длинный чёрный ключ из кармана.

Тот самый, что Варон бросил на стол в день развода.

Он был холодным, но не мёртвым. И когда я вставила его в замок, где-то глубоко за дверью что-то тихо застонало. Не страшно. Устало.

Ключ повернулся с трудом.

Дверь открылась на ладонь.

Изнутри пахнуло холодом, золой и мокрым деревом.

Очаг погас.

Самовар лежал на боку, как старый воин после удара. Стойка была раскрыта: тайный ящик выдвинут, скатерти сброшены на пол, чашки разбиты. Несколько уцелевших катились у ножки стола. На полу чернели следы, будто кто-то ходил по дому с сажей на подошвах. Дверь под лестницей была исцарапана. Не открыта — нет. Она выдержала. Но на железной пластине полумесяц почти погас.

Я вошла первой.

И только тогда чайный дом скрипнул.

Тихо.

Узнал.

Сзади Капля всхлипнул.

— Они чашки…

— Мы соберём, — сказала я, хотя сама едва стояла. — Целые отдельно. Осколки — тоже. Не бросим.

Клык хотел шагнуть в дом, но я подняла руку.

— Подождите у порога.

— Нет.

— Клык.

— Он наш.

Его голос дрогнул, но не сломался.

Я посмотрела на него, потом на Лист, на Каплю с банкой, на Рана, у которого глаза уже становились слишком светлыми.

— Тогда вместе. Но медленно. И если я скажу выйти — выйдете.

Клык не обещал.

Просто вошёл.

За ним Лист, держа чашку под шалью, будто боялась, что и её сейчас разобьют. Потом Капля, прижимая банку так, словно в ней были все запасы мира. Последним Ран — почти бесшумно, на полусогнутых ногах, готовый в любой миг обернуться зверьком.

Рейнар оставался на крыльце.

Я видела его в открытую дверь. Он стоял в снегу, сжав руки, и смотрел на разрушенную комнату. В его лице не было той бешеной ярости, которая пугает детей. Он держал её внутри. И, может быть, впервые за свою жизнь понимал, что не всякую битву можно выиграть, ворвавшись первым.

— Мира, — сказал он тихо. — Позволь моим людям проверить двор.

Я кивнула.

— Двор. Не дом.

— Да.

Он отдал распоряжение коротким жестом, и воины разошлись по следам. Без шума, без криков. Берт остался у саней, но я видела, как он смотрит на разбитые чашки, будто кто-то ударил не по посуде, а по его собственной памяти.

Внутри дома Лист опустилась на колени и начала собирать осколки.

— Осторожно, — сказала Ная, которая уже вбежала следом за нами из вторых саней.

— Моя, — прошептала Лист.

Я увидела: среди осколков лежала не её чашка с синими цветами. Другая, похожая. Но Лист всё равно собирала осторожно, потому что в этом доме каждая чашка была чьей-то.

Капля подошёл к перевёрнутому самовару и постучал по нему банкой.

— Вставай, — сказал он строго.

Самовар, конечно, не встал.

Но Ная, всхлипнув, подбежала, подняла его вместе с Олвой, которая появилась в дверях почти сразу за Рейнаровыми воинами. Я даже не спросила, откуда она взялась так быстро. Некоторые женщины приходят туда, где нужен кипяток, ткань и крепкие руки, быстрее любых приказов.

— Ну что вы, — сказала Олва самовару, ставя его на место. — Нашли время валяться.

Капля кивнул ей серьёзно, будто она сказала именно то, что нужно.

Клык стоял у стойки.

Там, где раньше светились четыре детских знака и моя белая линия, теперь пролегла тёмная трещина. Она пересекала дерево по диагонали и уходила к тайному ящику. Ящик был пуст.

Сердце ударило сильнее.

Письмо Эрины было при мне. Печать — тоже. Записи — в сумке. Что же искал Дален?

Клык