Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

— Дом, — прошептала Лист.

Не вопрос. Не страх. Она почувствовала раньше меня.

Чайный дом был далеко, у северной границы. Но в этот миг мне показалось, что под ногами в зале Совета дрогнули не доски главного дома, а старые половицы нашего очага. Где-то там, над крыльцом, наверное, звякнула вывеска. Где-то захлопнулись ставни. Где-то самовар вздохнул пустым боком.

Капля прижал банку к груди.

— Дом зовёт, — сказал он.

Ран сделал шаг к двери.

Клык посмотрел на меня.

— Надо назад.

Рейнар уже отдавал приказы воинам, но я почти не слышала слов. Селеста смеялась беззвучно, Варон смотрел в стол, старейшины шумели, зал снова оживал хаосом. А я стояла среди всего этого и понимала только одно: Совет проигрывал власть, но напоследок успел дёрнуть последнюю нить.

Не на шее Рана.

На самом чайном доме.

Я схватила футляр с печатью.

Он был ледяным.

— Берт! — крикнула я.

Старый возница уже пробирался к выходу.

— Сани к крыльцу!

Рейнар оказался рядом.

— Я поеду с вами.

Клык напрягся.

Я посмотрела на Рейнара.

Вот он — выбор. Старый. Новый. Больной. Позволить ему встать рядом или снова сказать “нет”, потому что обида ещё жива, потому что доверие не возвращается по приказу, потому что бывший муж даже с признанной виной остаётся бывшим.

— Не со мной, — сказала я.

Он замер.

— За нами. На расстоянии. С воинами, которым дети не боятся смотреть в лицо. Если у дома будет опасность, ты войдёшь только когда я разрешу.

Он кивнул сразу.

Без спора.

— Как скажешь.

И это тоже было поздно.

Но уже не бесполезно.

Мы вывели детей из зала быстро. Люди расступались. Кто-то пытался что-то сказать, кто-то тянул руки, кто-то плакал, кто-то просил прощения слишком рано и слишком легко. Я не слушала. Лист держала меня за руку. Капля — свою банку. Ран шёл рядом с Клыком, и Клык впервые не тащил его за собой, а просто держал плечом близко.

На ступенях главного дома нас ударил холод.

Снег шёл густо.

Где-то далеко, со стороны северной дороги, протяжно звякнула старая вывеска чайного дома.

Хотя услышать её отсюда было невозможно.

Капля поднял голову.

— Он один, — прошептал он.

Я поняла не сразу.

Потом поняла.

Чайный дом, который столько дней держал нас, грел, прятал, закрывал двери перед Советом, сейчас остался один у границы. А мы уехали все. Хозяйка, дети, печать — всё, что делало его живым, оказалось в зале Совета.

Сани подали к крыльцу.

Я помогла Лист подняться, потом Капле, потом Рану. Клык забрался сам, но сразу обернулся, проверяя младших. Я села рядом и прижала футляр к себе сквозь ткань.

Рейнар стоял у ступеней.

Снег ложился ему на волосы, на плечи, на тёмный ворот. За его спиной в дверях главного дома шумел зал, где только что рухнула старая ложь. Он смотрел на меня не как на жену, которую хочет вернуть, и не как на женщину, которую должен спасти. Как на человека, перед которым теперь обязан держать слово.

— Мира, — сказал он.

— Не сейчас.

— Я знаю. Просто… верните дом.

Не “вернись”. Не “позволь мне”. Не “подожди”.

Верните дом.

Я кивнула Берту.

Сани сорвались с места.

Главный дом остался позади быстрее, чем в ночь моего развода. Тогда я уезжала одна, с пустым пальцем и чужим будущим за спиной. Теперь рядом со мной сидели четверо детей, а в руках лежала старая печать, ледяная как зимняя луна.

На середине дороги Ран вдруг поднял голову.

— Света нет, — сказал он.

Я посмотрела вперёд.

За рябинами, там, где обычно уже должны были мелькнуть тёплые окна чайного дома, стояла темнота.

Полная.

Глухая.

Дом, который всегда встречал нас хотя бы слабым огнём в очаге, погас.

А потом над северной границей раздался сухой треск — будто где-то в темноте ломалась старая дверь.

Глава 12. Чайный дом для своих

Сани летели по северной дороге так быстро, что снег бил в лицо ледяной крупой.

Берт не жалел лошадь, но и не гнал её без ума. В его руках вожжи жили точно и крепко, как будто старый возница всю жизнь ждал момента, когда придётся везти не бывшую жену альфы в изгнание, а хозяйку чайного дома обратно к своему порогу.

Лист сидела рядом со мной и молчала. Её чашка с синими цветами была спрятана под шалью, но я чувствовала, как она всё время проверяет её пальцами. Капля прижимал банку к груди, а в банке глухо перекатывались крошки хлеба, которые он всё ещё не выбросил и не съел. Ран стоял на коленях у края саней и смотрел вперёд, туда, где за рябинами не было света. Клык держал его за пояс, чтобы тот не сорвался на ходу, и сам не отводил глаз от тёмной полосы леса.

Позади, на расстоянии, шли вторые сани.

Я не оборачивалась, но знала: Рейнар там. Не рядом. Не впереди. За нами, как я сказала. С воинами, которым дети уже видели лица, и без серых повязок Совета. Даже теперь, когда чайный дом погас, он не рванул первым, не обогнал нас, не решил за меня, как будет правильнее. Это было странное, непривычное уважение. Позднее. Неловкое. Но настоящее.

И от этого внутри становилось не легче, а тише.

— Он сломан? — спросила Лист.

Я не сразу поняла, о ком она. О доме. Не о Рейнаре, не о Совете, не о старой печати в моих руках.

— Не знаю, — честно сказала я. — Посмотрим.

Капля поднял глаза.

— Если сломан, починим?

Сказать “конечно” было бы слишком легко. За последние дни я слишком часто видела, как взрослые обещают детям то, в чём сами не уверены. Но на этот вопрос ответ пришёл сам — простой, хозяйский, упрямый.

— Починим, — сказала я. — Доску за доской.

Клык коротко посмотрел на меня.

Кажется, именно этот ответ он принял.

Впереди, за поворотом, сквозь снег показался чайный дом.

Тёмный.

Слишком тёмный.

Обычно даже ночью от него шёл хоть какой-то отблеск: очаг в щели ставни, слабое свечение полумесяца на вывеске, отражение снега в мутном стекле. Сейчас дом стоял как закрытый кулак. Вывеска не звякала. Рябина застыла в белой тяжести. Окна были чёрными, и одно из них — кухонное — казалось треснувшим.

У