Мальчишки в наследство. Спаси мою любовь - Вероника Лесневская

Но в нашу жизнь вошла Лиля, и ребята приняли ее незамедлительно, безоговорочно и искренне. Вопросы о биологической матери резко исчезли, а эту незавидную роль взвалила на свои хрупкие плечи простая бездетная девушка с неоднозначным, тяжелым прошлым. Она подарила нам всем надежду, поэтому я и стал питать к ней теплые чувства. Элементарная благодарность не чужда даже такому прожженному цинику, как я.

По этой же причине я не могу наплевать на переживания Лили сейчас. Вместо того чтобы подняться к себе и запереться в спальне, я бреду через гостиную на свет лампы, в мягких лучах которого укрыта миниатюрная фигурка, почти незаметная за высокой, пухлой спинкой дивана. Забилась в угол, поджав колени к груди, и смотрит в пустоту перед собой.

Тянусь к Лиле, как потерпевший крушение лайнер к спасительному маяку. Останавливаюсь сбоку, не рискуя потревожить ее и боясь спугнуть. Пользуясь моментом, любуюсь подсвеченным профилем, ласкаю окутанный контрастным полумраком силуэт.

Вспышка в солнечном сплетении мешает мыслить здраво.

Благодарность... Ничего серьезного...

Чуть не взвыв от раздирающих ребра чувств, я благоразумно напоминаю себе, что ненормально подглядывать за человеком исподтишка, и выхожу на свет. Заслонив лампу, нависаю над Лилей, обнимая ее своей тенью.

- Ты все еще здесь, - не спрашиваю, а, скорее, кидаю с укором. Слова звучат грубее, чем я планировал. Тон жестче. Я не хотел обижать Лилю, но почему-то общение с ней всегда получается топорным и неуклюжим.

От грома моего голоса она вздрагивает, спускает ноги на пол и запрокидывает голову, устремляя на меня расстроенный, уставший взгляд. Целится метко в душу, пронзает меня насквозь и заставляет почувствовать себя виноватым.

- Извини, не подумала о том, что мешаю тебе, - Лиля вскакивает, поравнявшись со мной.

Оказывается рядом, почти в моих руках, но я сдерживаюсь, чтобы не обнять ее. Не коснуться пальцами ее лица, которое буквально в нескольких сантиметрах от моей груди. Не наклониться к аккуратному лбу, что почти упирается мне в подбородок. Не совершить непоправимое, за что потом придется долго извиняться. И не факт, что Лиля поймет и простит мой порыв.

Что за черт! Нервно сунув ладони в карманы, делаю шаг назад, предоставляя ей больше свободного пространства.

- И ты ляжешь спать? – уточняю испытующе.

Лилю беспокоит что-то, терзает беспощадно, не отпускает. Знаю, что она всю ночь промучается без сна, будет вариться в своих переживаниях и мыслях. Поэтому не хочу оставлять ее одну в таком шатком состоянии, тем более, если оно отчасти связано с моим поведением в кафе. Лиля изменилась именно после нашего вечера.

- Вряд ли, - шепчет честно и отводит глаза. – После звонка Богданова места себе найти не могу.

- Ты из-за матери? – уточняю очевидное и чувствую себя последним эгоистом. Ведь продолжаю давить Лилю юристами, браком, контрактом, при этом игнорируя ее личные проблемы и заботы. – Испугалась операции? – коротко кивает. - Поэтому бродишь по дому, как приведение? – усмехаюсь и все-таки касаюсь ее лица. Слабак.

Поддеваю пальцем точеный подбородок, приподнимаю, вынуждая Лилю вступить со мной в прямой зрительный контакт, от которого нам обоим некомфортно и в то же время жарко.

- Извини еще раз, я пойду, - рвано вздыхает, краснеет и отшатывается от меня.

Собирается сбежать, но я ловлю ее за запястье – и возвращаю на диван. Ведомый необъяснимой, алогичной силой, сам устраиваюсь рядом, упершись локтями в бедра.

- Расскажи, что именно тебя волнует? – устремив взгляд вперед, стараюсь не смущать ее и не душить своей близостью. Сохраняю дистанцию, пока мышонок не расслабится. - Ты не доверяешь клинике?

- Нет, маму будет оперировать лучший хирург, - она садится полубоком, вжимаясь плечом в спинку дивана и утыкаясь виском в изголовье. Мы будто меняемся местами, и теперь она изучает мой профиль. Подмечаю это боковым зрением, но не мешаю ей. - Сам Богданов за него поручился, а я ему верю.

Ревниво морщусь, когда речь заходит о докторишке. Слишком она трепетно о нем отзывается. Хотя в главном права: он все сделает правильно, не навредит. Как бы Богданов не раздражал меня повышенным вниманием к Лиле, но врач он ответственный. И хирурга нам отыскал лучшего.

- Получается, все идет по плану? – поворачиваю к ней только голову. Как робот.

- Получается, да, - соглашается, нахмурив брови.

- Но?.. - подталкиваю ее открыть сердце и поделиться тревогами.

– Я так долго ждала этого, так мечтала поднять маму на ноги, что… - шумно вбирает носом воздух. – Вдруг ничего не выйдет? Тогда последняя надежда исчезнет. А без нее никакой, даже самый сильный человек не сможет двигаться дальше. Опустит руки, - многозначительно смотрит на меня, словно с намеком. И встряхивает головой. – Мама у меня слабая. Очень.

Умолкает, и повисшая тишина давит на виски.

- Ну, в ее ситуации это закономерно, - нарушаю паузу. – Тем более, она женщина. Вам можно быть слабыми. Иногда даже нужно, - чуть приподнимаю уголки губ, неотрывно глядя на Лилю. Она, в отличие от остальных, сильная и стойкая. Порой чересчур.

- Нет, ты не понимаешь, насколько все плохо, - сиплый голосок срывается. Конец фразы превращается в сдавленный всхлип. - Ты не видел, как она лежала пластом в первые дни после травмы, была полностью парализована. С какой горечью смотрела на меня, когда я помогала санитарке ее переворачивать и переодевать. Ты не слышал, как она ругала бога за то, что он не забрал ее, а оставил мучиться. Как сокрушалась, что не в состоянии даже наложить на себя руки...

Напряженный, отчаянный вздох разносится по гостиной – и Лиля ломается. Впервые показывается из треснувшей скорлупы, обнажает израненную душу, которая по сей день кровоточит. Выплескивает боль и эмоции вместе со слезами.

- Все в прошлом, оставь плохое там, - подаюсь к ней и заключаю мокрые щеки в ладони. - Сейчас ведь мать в порядке. Сосредоточься на хорошем.

Выдерживаю ровный, убедительный тон, а внутри орудует мясорубка, перекручивая сердце и легкие в фарш. Не даю Лиле продолжить рассказ, потому что сам догадываюсь, что было дальше. Та сама операция, ради которой семнадцатилетняя девчонка пожертвовала собой. А отчим, что должен был заменить ей отца, беспокоился лишь о собственной выгоде и прикидывал, как не остаться без