Павел I - Коллектив авторов

между прочими рассуждениями помещено было выражение: проснись, Павел! Он отвечал: «Пустое пишут: а уже так проснулся, что и нам никому спать не дает». В другое время при некоторых с новыми вельможами состязаниях о политических делах сказал он с досадою: «Не знаю, как будет при вас; а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела».

Ненависть Павла Первого к матери своей во многих действиях его обнаруживалась. Он почитал правление ее слабым и не только не хотел идти по стопам ее, но, казалось, помышлял все после нее переменить и переделать. Отселе, в подражение прусакам и отцу своему, – преобразование войск в составе оных, в распорядке, в одежде и во всем прочем. Отселе многие лица, с честью служившие, удалены или отставлены; а иные по доносам и подозрениям, каких в екатеринино время не знали, заточены в крепостях или осуждены жить за присмотром в деревнях своих. Даже некоторые начатые при императрице и отчасти доконченные уже здания – иные разрушены до основания, другие оставлены недоконченными. Главнейшее из них – красивое на берегу Невы местечко, называемое Пеллою[149], в котором многие выстроенные уже каменные домы разрыты и превращены в кучи кирпичей. Исакиевскую церковь, гордившуюся уже мраморными своими стенами, велено было докончить простым из кирпича сводом. Некто, в негодовании на сие, сочинил два следующих стишка:

Се памятник двух царств, обоим толь приличный:

На мраморном низу поставлен верх кирпичный!

Сказывают, что один морской офицер, у которого их нашли, невинным образом, не будучи их сочинителем, погиб; ибо пропал без вести и после нигде не отыскан.

Но оставим общие дела и происшествия, требующие многих описаний, и возвратимся к приключениям, собственно до меня принадлежащим. Хотя по всем случившимся со мною обстоятельствам прежний страх мой исчез, однакож некоторая боязнь оставалась еще во мне, так что я никуда из дома не выходил. Один прекрасный день выманил меня пойти прогуляться в Летний сад. Там встретился со мною Николай Петрович Архаров, бывший при покойной императрице славным обер-полицеймейстером в Москве. Он в это время был в великой доверенности и силе. Увидя его, я хотел избегнуть от встречи с ним, как от человека в великих попыхах и мало знакомого со мною; но он остановил меня и сказал: «По какой причине ты нигде не показываешься?» Я отвечал на это, что я в отпуску и притом нездоров. «Как можно, – перервал он, – чтоб в такое время и такие люди, как ты, были под спудом и бездейственны!» Я поблагодарил его за доброе мнение обо мне и, с учтивостью откланявшись ему, возвратился домой в некотором удовольствии, что узнал о благосклонном ко мне расположении человека, толь близкого к царю. Между тем император отправился в Москву для коронации, граф Безбородко и Кушелев, доброхотствовавшие мне, выпросили при раздаче или, лучше сказать, – при расхватке деревень и на мою долю двести пятьдесят душ, предоставя мне, как и всем другим, выбрать их в любом месте. Дар сей тем больше для меня был приятен, что доходы мои заключались в одном только весьма небольшом жалованье. Причиною сей раздачи деревень, сказывают, был больше страх, нежели щедрота. Павел Первый, напуганный, может быть, примером Пугачева, думал раздачею казенных крестьян дворянам уменьшить опасность от народных смятений. Сия, можно сказать, несчастная боязнь часто тревожила сердце сего монарха и была причиною тех излишних осторожностей и непомерных строгостей, какими, муча других, и сам он беспрестанно мучился и которые, вместо погашения мнимых искр возмущения, действительно порождали их и воспламеняли. В первые дни царствования своего получает он письмо, в котором некто безыменный уведомляет его о делающемся против него заговоре, будто бы возникающем в одном из гвардейских полков. Прискакал он сам туда, собрал полк и сказал солдатам: «Говорят, что вы против меня восстаете. Ежели это неправда, то пусть всякий из вас, кто не виноват, поднимет руку свою». Без сомнения, все подняли. Таковые средства, показывающие робость пред теми самыми людьми, с которыми после поступали с великою строгостью, могли подавать повод вместе и к дерзости мыслей, и к чувствованию неудовольствия. Между тем произошло, однакож, и умилительное зрелище. В том же самом письме зачинщиком заговора наименован был известный писатель, Иван Иванович Дмитриев[150]. Император, держа сие письмо в руках, вышел в собрание офицеров, приказал прочитать его и со слезами промолвил: «Господа! должен ли я сему верить?» Все, видя его плачуща, зарыдали и кинулись к нему целовать его одежду и обнимать колена с таким жарким усердием и стремлением, что изодрали на нем мундир. Дмитриеву тогда же объявлено было, что взведенное на него обвинение сочтено клеветою. На другой день государь император вышел на вахтпарад в том же самом разодранном платье, без всякой поправки оного, и, обратясь к офицерам, сказал: «Я с удовольствием сохраню и буду носить тот мундир, который вы на мне изодрали». <..>

Император возвратился из Москвы; и вскоре после того приносят ко мне приказ, что я определен в звание эскадр-майора при особе его величества. Это меня крайне удивило, так что я не знал, радоваться ли тому или печалиться. С одной стороны, должность быть при особе государя льстила мне, а с другой – отпуск мой уничтожился, слабость здоровья моего устрашала меня и притом самое название сие, как некое новое и никогда небывалое, погружало меня в некоторое беспокойное сомнение и неизвестность. Я поехал тотчас к графу Кушелеву, дабы о сем наведаться. От него узнал я, что эскадр-майор и флаг-капитан[151] (как прежде называли) есть одно и то же; что должность моя – быть при государе и повеления его изъявлять флагами, когда он пойдет на море и будет распоряжать флотом. При возражениях моих, что я в отпуску и болен, советовал он мне об этом молчать и сколько можно, хотя чрез силу, исполнять возложенную на меня обязанность. Нечего делать, – принужден я был снова вступить в службу. Первый мой подвиг состоял в исходатайствовании морским офицерам носить коротенькие сапожки, потому что в больших сапогах неловко бегать по кораблю и лазить по мачтам. Государь в это время жил в Павловске. Надлежало с сим докладом и образцом сапогов ехать туда, причем должно было всякий раз брать пропуск за шлагбаум. Для сего явился я к Архарову; он дал мне сей пропуск и спросил у меня, где выбрал я пожалованную мне деревню? – Я отвечал: нигде, и даже не знаю, где лучше выбрать. – «Экой ты! – сказал он, – все разобрали; а ты упускаешь время.