Павел I - Коллектив авторов

пробили утреннюю зорю[146], вдруг начали бить сбор (в 6 часов утра). Дежурный офицер вбежал опрометью в роту и закричал: «Вставать и одеваться! Не надобно пудриться, бери амуницию и ружья и стройся!» Пошла суматоха. Мы никак не могли догадаться, что бы это значило, потому что этого никогда не бывало. При полной амуниции мы всегда пудрились; на ученье нас не выводили так рано… Едва мы успели выстроиться, нас повели прямо в Собраничную залу и в то же время принесли знамена (а тогда каждая рота имела знамя). Наконец явился священник в полном облачении, и мы присягнули новому императору Александру Павловичу! Тут только узнали мы, что государь скончался в ночи с 11 на 12 марта! Кадеты любили покойного государя, и многие из нас заплакали. <..>

Первому кадетскому корпусу предоставлена была особая честь содержать караул при гробе императора в Михайловском дворце и занимать первое место при погребении, именно впереди и с тыла погребальной колесницы, под ружьем, с знаменами. Кадеты Второго кадетского корпуса шли в черных мантиях и распущенных шляпах, с факелами, вокруг колесницы. От Михайловского дворца, чрез Цдрицын луг набережною Невы до Зимнего дворца, через Исакиевский мост, Кадетскую линию и чрез Тучков мост, по Петербургской стороне, до Петропавловской крепости выстроены были по обеим сторонам улиц полки гвардии и армии, которые по прошествии погребальной процессии следовали повзводно за нею, и выстроились за гласисом крепости, а только один наш корпус вошел под ружьем внутрь ее. <..>

Началась новая эпоха, новая жизнь для всей России, но во внутреннем устройстве корпуса весьма мало было перемен до моего выпуска. <..>

Записки (1780–1814)

А. С. Шишков

<..>

Российское солнце погасло! Екатерина Великая – телом во гробе, душою в небесах! Павел Первый воцарился. Никто не ожидал сей внезапной перемены. Кроткое и славное Екатеринино царствование, тридцать четыре года продолжавшееся, так всех усыпило, что, казалось, оно, как бы какому благому и бессмертному божеству порученное, никогда не кончится. Страшная весть о смерти ее, не предупрежденная никакою угрожающею опасностью, вдруг разнеслася и поразила сперва столицу, а потом и всю обширную Россию.

Как ни был я болен и встревожен, однакож на другой день поехал во дворец. Доктор Рожерсон, находившийся при последнем издыхании императрицы, лежавшей несколько часов без чувств, встретился со мною и, пожав у меня руку, печально сказал: tout est fini (все кончилось)! Я вошел в залу и столько же поражен был удивлением, сколько удручен печалью. Перемена сия была так велика, что не иначе показалась мне как бы неприятельским нашествием. Дворец наполнен был множеством разного рода людей, стоявших неподвижно, с изображенною на лицах скорбью и беспокойством. Весь прежний блеск, вся величавость и важность двора исчезли. Везде, в нем и вокруг его, появились солдаты с ружьями. Знаменитейшие особы, первостепенные чиновники, управлявшие государственными делами, стояли как бы лишенные уже должностей своих и званий, с поникнутою головою, неприметны в толпе народной. Люди малых чинов, о которых день тому назад никто не помышлял, никто почти не знал их, – бегали, повелевали, учреждали. В один час все так переменилось, что, казалось, настал иной век, иная жизнь, иное бытие. Удивленный, смущенный от всего того, что глазам моим представлялось, возвратился я домой с печальными мыслями и сокрушенным сердцем.

Я имел великую причину беспокоиться: во-первых, я был очень нездоров и слаб; во-вторых, неудовольствие, какое новый император, будучи великим князем, имел некогда на меня, живо мне припоминалось; в-третьих, слухи, что всех офицеров, бывших в отпусках или по каким-либо иным обстоятельствам в отлучке от своих мест, немедленно и строго отсылают к оным; а [так] как я переведен был в Черноморский флот, то и думал, что меня также, не взирая на слабость моего здоровья, скоро туда отправят. Все сии обстоятельства, також и день от дня возрастающие строгости, приказы, аресты и тому подобные, неслыханные доселе, новизны так меня устрашали, что я с трепетом ожидал своей участи. Вдруг приходят мне сказать, что я произведен чином, пожалован в капитаны 1-го ранга (т. е. полковником). Это меня несколько порадовало, но не совсем успокоило. Производство сие, думал я, сделано по всему флоту; я поступил в сей чин с прочими, по старшинству; тут нет ничего лично ко мне относящегося: следовательно, прежние страхи мои остаются те же.

Между тем надлежало благодарить государя. Сего нельзя было иначе сделать, как на вахтпараде (слово, которого мы прежде не знали; и ученья перед дворцом нескольких солдат, где сам царь присутствует и распоряжает, – никогда не видывали). Как быть? мороз пресильный; я на лекарствах; с нуждою выезжаю; всего больше велят беречься простуды; а должно по крайней мере с полчаса стоять и дрогнуть в одном мундире. Поехал! Однакож спрятался в шубе за людьми и дожидаюсь, когда наступит время представления. Куча незнакомых мне людей окружает меня. Один из них, в генеральском мундире, посматривает на меня; и всякий раз, когда я на него взгляну, он, как будто оторопев, то для снятия шляпы приподнимет руку, то, как будто одумавшись, опустит ее и от меня отворотится. Казалось мне, что я где-нибудь видал его, но не помнил. Напоследок, доспросясь, узнал, что это немец Канабих. Он, в бытность мою в Морском кадетском корпусе капитаном, был фехтовальным учителем и, каким-то образом записавшись тогда к великому князю в полк, [стал] теперь генералом. Ему немудрено было меня помнить; и он, по-видимому, не забывая ни старого, ни нового состояния своего, предавался попеременно то робости, то спеси. Как ни был я грустен и озабочен, но сии судорожные движения руки его приводили меня в смех. Наконец вахтпарад приходил к той поре, когда имеющих за что-либо благодарить представляют государю. Я смотрю во все глаза: не смею мигнуть, чтоб не пропустить этой минуты. Тотчас, по наступлении ее, сбрасываю с себя шубу, продираюсь сквозь людей и кидаюсь на колени, Павел поднимает меня, дает мне поцеловать руку свою и говорит: «Поди, поди домой. Я знаю, что ты болен. Береги свое здоровье: ты мне надобен». Утешенный сими словами, возвращаюсь я назад. Страх мой об отправлении меня в Черноморский флот начал во мне исчезать. <..>

Однакож при всей моей радости другие обстоятельства устрашали меня. Чрезвычайная, прежде небывалая строгость, требовавшая неусыпной осторожности не только по службе, но даже по обуви и одежде, при худом здоровье моем легко могла подвергать меня непредвидимым случаям, навлекающим великие неприятности. По сей причине решился я написать к государю письмо, в котором говорил, что тогда, когда бы я с величайшим усердием желал под