Павел I - Коллектив авторов

скипетром его величества продолжать службу, болезнь моя лишает меня сего счастия, и что я, будучи принужден подать просьбу об отставке, осмеливаюсь вместо сего просить об увольнении меня на два года в отпуск, в том предположении, что если я буду жив и здоров, то немедленно явлюсь опять к заступлению своего места. Я не долго ожидал решения: чрез несколько дней отдано было в приказе, что я отпущен в отпуск на один год. Сие меня совершенно успокоило. Я никуда не намерен был ехать, ибо никакой собственности не имел; а располагал остаться в Петербурге и лечиться на свободе. Между тем, однакож, не мог избегнуть от разных неприятных слухов и ежедневных происшествий, в болезни еще более тревоживших чувства. Наставшая вдруг после долговременно продолжавшегося тихого и кроткого царствования крутая, строгая, необычайная перемена приводила всех в некоторый род печали и уныния. Все пошло на прусскую стать: мундиры, большие сапоги, длинные перчатки, высокие треугольные шляпы, усы, косы, пукли, ордонанс-гаузы, экзерцир-гаузы[147], шлагбаумы (имена доселе неизвестные) и даже крашение, как в Берлине, пестрою краскою мостов, будок и проч. Сие уничижительное подражание пруссакам напоминало забытые времена Петра Третьего. К сему присовокуплялись еще и другие некоторые тревоги, как то ежедневное в городе беспокойство, причиняемое частыми выездами императора, требовавшего, чтоб все мужчины и женщины при встрече с ним останавливались и выходили из своих повозок или карет. От сего происходили многие иногда смешные, иногда жалкие приключения. Все сии новости подавали повод к разным пересказам, шепотам и толкам, сопровождаемым огорчительными или насмешливыми улыбками.

Наконец настал день погребения покойной императрицы. Любопытство, невзирая на мою хворость, повлекло меня взглянуть на сие плачевное зрелище. Я приехал в знакомый мне на Невском проспекте дом и сел под окошком. Число войск и стечение зрителей в домах и на улице было превеликое. Шествие начиналось от Невского монастыря. Мы смотрим с нёкаким сердечным трепетом. Везут один за другим два гроба – первый Петра Третьего, второй Екатерины Великой. Соединение сие гробов мужа и жены (из коих один после кратковременного царствования лежал более тридцати лет в земле, а другая, по свержении его с престола, долговременно самодержавствовала и вознесла Россию на верх величия и славы) было некое чудное соединение. Павел Первый, вместо [того], чтоб оставить суд над ними Богу, являлся в сем странном зрелище сыном, мстящим воспитавшей его мертвой матери за мертвого отца, чрез три десятилетия вырытого им из земли. Везомые вместе гробы сии не могли иметь иного вида, как тот, что сие сделано в посрамление Екатерине, и тем более располагали умы и сердца всех к обвинению сына ее, что она блеском правления своего привела в забвение виновное восшествие свое на престол, буде и почитать оное виновным. По провозе гробов сих мимо нас возвратился я домой, преисполненный мрачными о суете мирской мыслями.

Хотя отпуск мой и доставлял мне нужное для слабого здоровья моего спокойствие тем, что я не имел надобности часто выезжать и, пользуясь лекарствами, провождал время с посещавшими меня знакомыми и приятелями, однакож беспрестанные слухи о новостях, иногда казавшихся нам странными, иногда наводивших некоторый страх, мешали беседам нашим быть приятными. Новости сии состояли во многих, скоро одна за другою последовавших переменах. Войски, в военное время гремевшие победами, в мирные – наслаждавшиеся покоем, переодеты в узкое платье, напудрены, ежедневно обучаются маршировать, делать ружьем, словно как бы вновь набранные и никогда в походах не бывалые. Генералы, полководцы, прославившиеся на войнах… должны были ходить в училище, где в присутствии самого императора Канабих, бывший три или четыре года тому назад фехтовальным учителем, преподавал уроки о военном искусстве! Офицеры и даже полковники, служившие с честолюбием, называемы были перед солдатами во фрунте оскорбительными именами и за малейшую нерасторопность в поворотах и движениях или даже за одну нечаянно расстегнувшуюся пуговицу и тому подобное с оборванием шпаги влеклися под стражу. Правда, что, с другой стороны, выслуживались скоро: всякий день ведомости наполнены были переводами из полка в полк и производством из чина в чин. Солдаты после учения нередко получали в награду по фунту говядины или по рублю на человека; но и сии царские милости принимались больше с негодованием, нежели с благодарностью; ибо рубль денег или фунт говядины, почитаемый как бы некоторою платою за ежедневные беспокойства и труды, не мог быть достаточным и утешительным за оные вознаграждением. Сверх сего всяк в сих беспрестанных учениях, состоявших в строгом и точном наблюдении самых мелочных и часто переменяемых движений руками, ногами и телом, видел более забаву, увеселяющую глаза, нежели настоящую пользу и надобность. Скорое производство в чины хотя и льстило молодым людям, но [так] как оное делалось без рассмотрения заслуг и старшинства, а притом часто случалось, что произведенные сегодня чрез несколько дней за какой-нибудь маловажный проступок или и совсем безвинно выключались[148] с поруганием из службы, – то и сие отнимало ревность и уменьшало охоту служить. Многие в краткое время возведены были в высокие чины, как то в генерал-поручики, генерал-аншефы, и потом отставлены, иные даже без права носить мундир. Некоторые из сих, бедные люди, жившие одним жалованьем, лишась последнего пропитания, не рады были высоким своим чинам и охотно отдали бы их за кусок хлеба. Сие вместе – и расточение чинов, и неуважение к ним – уронили и достоинство.

Из числа прежних знаменитейших вельмож оставался при дворе один князь Александр Андреевич Безбородко. Прочие почти все, по разным причинам и обстоятельствам, удалились и рассеялись. Князь Потемкин умер еще при Екатерине, фельдмаршалы, граф Петр Александрович Румянцов и граф Кирило Григорьевич Разумовский, жили в своих деревнях. Первый из них скоро умер. Фельдъегерь, посланный к нему и возвращавшийся назад, заехал к графу Разумовскому и, уведомя его о смерти Румянцева, спросил: что прикажет он о себе сказать? Разумовский отвечал: «Скажи, что и я умер». Князь Зубов по получении странной награды в пожаловании ему ордена Св. Анны удалился в чужие край. Граф Орлов тоже. Так все старое, екатерининское, одно за другим исчезало. На место сих вельмож поступили новые, при прежнем правительстве едва известные, малочиновные люди, которые в последствие времени весьма скоро возведены были на высокие степени и украшены андреевскими лентами1 и титлами графов. Из оных доступнейшими до государя были: Кутайцов, Кушелев, Аракчеев, Растопчин, Обольянинов и некоторые другие. При дворе из прежних вельмож, как уже выше сказано было, оставался один князь Безбородко. Однажды пришли у него спросить: можно ли пропустить иностранные ведомости, в которых