Павел I - Коллектив авторов

Нечаянный вопрос сей привел меня в затруднение; ибо я принужден был отвечать, что этого сделать невозможно. «Для чего невозможно?» – подхватил он с некоторою досадою. Не зная, подлинно ли не имеет он достаточного о сем сведения, или испытывает меня, – стал я ему объяснять, что корабли не могут иначе составлять [строй] и переходить из одного строя в другой, как строясь на чертах, определяемых чертою ветра, и притом по чертежам, раздаваемым на каждый корабль, дабы всякий из них располагал движение свое сообразно тому чертежу, на какой указано ему будет сигналом, то есть флагом, распускаемым, по повелению главноначальствующего, на мачте корабля его, – что иных движений во флотах не бывает, и что, без предварительной на корабли раздачи сих чертежей и установления на каждый из них особого сигнала, нельзя ни повеления дать, ни исполнения делать. Он выслушал меня терпеливо; но, по-видимому не вразумясь хорошенько, сердитым голосом сказал: «Что мне нужды до ваших чертежей! я хочу, чтоб делали то, что я велю». Не смея больше прекословить ему и не ведая, как от сего отделаться, я приведен был в крайнее недоумение и очень обрадовался, увидя вышедшего в сие время наверх графа Кушелева. Я тотчас, указав на него, сказал: «Вот граф Кушелев: не угодно ли вашему величеству у него о том спросить?» Граф, по извещении его, о чем идет дело, стал то ж самое, что и я, говорить. Государь замолчал и пошел в свою каюту. Чрез несколько минут выходит оттуда один из приближенных к нему и говорит нам: «Что такое вы сделали? Государь очень вами недоволен; он, сойдя на низ, сказал: „Там два умника спорят со мною; я не пойду больше наверх, и посмотрю, как они без меня управлять станут44». Случай сей несколько меня потревожил. Однакож я недолго беспокоился: государь скоро вышел опять наверх и по-прежнему разговаривал со мною милостиво. Я после узнал, что гнев сей укротила в нем Екатерина Ивановна Нелидова, которая представила ему, что он напрасно за это сердится, потому что мы не от упрямства противоречили ему и, без сомнения, служа долго на море, должны лучше знать, как это бывает и что можно или чего не можно сделать.

Наконец настал благополучный ветр. Мы снялись с якоря и пошли в путь. Движение судов, пушечная пальба с крепостей, усыпанная народом пристань – привели государя в такое восхищение, что он казался вне себя от удовольствия. Однакож восторг сей был умерен случившеюся неприятностью: стопушечный корабль адмирала Круза при съеме с якоря приткнулся к мели и принужден был на ней остаться. Сверх того, при повелении флоту лечь в линию три корабля, под начальством контр-адмирала Повалишина, приметным образом отделились от прочих, составя как бы некую особую часть. Павел был сим недоволен. Между тем появилась идущая с моря ревельская эскадра. Ветр опять сделался нам противен. Мы, не доходя Красной Горки[152], легли на якорь. Государь приказал ревельской эскадре сделать сигнал – лечь в линию. Она стала строиться. Косвенный путь ее лежал так, что хотя первый корабль довольно высоко проходил мимо нас на ветре, но из последующих за ним каждый понемногу к нам приближался, так что последний из них, удерживая линию, должен был идти подле самого носа нашего фрегата. Государь, приметя сие, спросил у меня: «Пройдет ли этот корабль мимо нас?» Я отвечал: «Кажется, пройдет». Он успокоился; но чрез две или три минуты обратился опять ко мне с тем же вопросом. Я отвечал: «Если не пройдет, то спустится к нам под корму»[153]. Он замолчал; но беспокойство его было приметно. Между тем на корабле прибавили еще один парус. Я сказал ему: «Вон прибавляют парусов, чтоб, усиля ход, пройти у нас перед носом». Корабль стал приближаться. Павел, не спуская с него глаз, с нетерпением и громко возобновил мне свой вопрос: «Да пройдет ли он мимо нас?» Чтоб успокоить его, я сам, возвыся голос, отвечал ему: «Здесь, на фрегате, висит штандарт; а там, на корабле, смотрят на него тысяча глаз: чего ж опасаться?» Слова мои, казалось, несколько его убедили; но приближающаяся с надутыми парусами громада снова привела его в страх; так что он, через минуту, оборотясь ко мне, с грозною нетерпеливостью закричал: «Сигнал, сударь, ему! чтоб он спустился!» Не находя сего ни нужным, ни приличным, я хотел было немного помедлить; но он, топнув ногою, повторил с гневом: «Сигнал, говорю я!» В самую эту минуту корабль начал спускаться. «Вон, – сказал я, – изволите видеть: он и без того спускается». Павел так сему обрадовался, что приказал мне изъявить ему свою благодарность. Он весьма доволен был движениями ревельской эскадры и велел сигналом позвать к себе вице-адмирала Пушкина, приготовя надеть на него александровский орден. Пушкин едет. Орден вынесен на серебряном блюде. Великие князья и все мы стоим вокруг государя. Вдруг оборачивается он к графу Кушелеву и говорит: «Да вить это тот Пушкин, что был под Выборгом? Как же я дам ему орден?»[154] Кушелев подбежал к нему и стал упрашивать: «Государь, помилуйте! забудьте прошедшее! не посрамите его при стольких свидетелях!» Павел, хотя, казалось, и убедился просьбою его, однакож и после того неоднократно, обращаясь к нему, повторял слова свои: «Как мне дать ему орден?» Кушелев всякий раз снова его упрашивал. Наконец Пушкин взошел на фрегат, и государь надел на него приготовленную ленту. Потом позваны были начальники кронштадтской эскадры. Я опасался за Повалишина, что государь вспомнит о сделанном им разрыве линии во время движений флота, и крайне удивился, что Повалишин сам начал о том речь. Он сказал государю: «Я чаю, ваше величество изволили приметить, что я с тремя кораблями моими отделился от линии, держась ближе к морю. Я сделал это по той причине, что увидел идущие с моря военные суда; и хотя не сомневался, что это наши ревельские корабли, однакож, предполагая, что, может быть, вместо их идет какой-либо враждебный нам флот, рассудил за нужное взять такое положение, чтоб мне первому остановить его и не допустить приблизиться к фрегату вашего величества». Государь был сим объяснением весьма доволен и вместо гнева изъявил ему свое благоволение.

Наставшее потом время было беспокойное, а особливо для не привыкших к плаванию по воде: крепкий ветр подул с моря и развел такое волнение, от которого фрегат наш порядочно покачивало и многих, как говорят мореплаватели, убивало погодою, то есть приключало им морскую болезнь, состоящую в тошноте. Ночью верхний помост, называемый шканцами, преобратился в