Павел I - Коллектив авторов

державам. Россия также не могла на сии судорожные движения Франции смотреть спокойно. Австрийский император присланным к Павлу Первому письмом просит для принятия повелительства над войсками его прислать к нему Суворова. Сей поседелый во бранях муж, выключенный за резкое, но правдивое словцо[161] из службы и с поприща славы заточенный в деревню, призывается в Петербург, где Павел, нарекши его снова вождем своих и австрийских войск, говорит ему: «Иди спасать царей!» Суворов летит. Кому, невзирая на все встречаемые им [Суворовым] от придворных козней препятствия, переход через Альпийские горы и громкие победы его неизвестны? Итак, скажем только о конце сих происшествий. Суворов больной после знаменитых подвигов своих возвращается в отечественную столицу, увенчанный лаврами, но, неизвестно почему, под тем же гневом у Павла, под каким был прежде. Он недолго был болен. Смерть прекратила славные дни его. Все или, по крайней мере, многие не только к нему больному, но даже и к телу его, опасаясь царской немилости, появляться не смели. <..> Погребение Суворова, несмотря на желание Павлово похоронить его просто, было по великому стечению народа превеликолепное. Все улицы, по которым его везли, усеяны были людьми. Все балконы и даже крышки домов наполнены печальными и плачущими зрителями. Сам государь, не для почести, но из любопытства, выехал верхом; и сам при мне рассказывал, что лошадь его окружена была народом и две женщины, не приметя, кто на ней сидит, смотрели, облокотясь на его стремена. При провозе гроба сквозь ворота, когда некоторым показалось, что он по тесноте их не пройдет, известно слово солдата, сказавшего: «Небось! пройдет: везде проходил!»

Суворов сколько славен был воинскими подвигами, столько же любил показывать себя странным в словах и в образе жизни своей; может статься, потому, чтоб и в том быть необыкновенным человеком. Он, сказывают, перед Екатериною часто делывал такие уничижительные знаки почтения, которыми ей наскучивал; и она, не теряя никогда уважения к сану и заслугам его, неохотно видела его в своих беседах и радовалась, когда он уезжал из Петербурга. Павел, призвав его к себе, стал говорить ему о прежнем будто бы худом устройстве войск и о переменах, какие сделал он в одежде и движениях их, ожидая от него похвалы и одобрения сим своим деяниям. Суворов вместо сего закричал петухом: коко-реку! – и, повторяя сие, извинялся, что это на него находит, и он не может никак от того воздержаться. <..>

…Часто возгоралось в уме Павловом непотушимое пламя, побуждавшее его к скоропостижным, необдуманным решениям. В одно время читаю я пред ним присланное от вице-адмирала Макарова из Ревеля донесение о некотором маловажном приключении, случившемся с бывшим под начальством его матросом. Сначала выслушал он это с хладнокровием; но когда в конце донесения без всякой надобности о том же самом снова упомянуто было, то вдруг вспыхнул он так, что ту ж минуту послал фельдъегеря скакать в Ревель и привезти оттуда главноначальствовавшего там адмирала Спиридова, которого схватили, притащили в кибитке в Петербург, как бы какого преступника, и по прошествии четырех или пяти дней без всякого почти объяснения сказано было ему, чтоб ехал опять на свое место. В другой раз, в день Крещения, при совершении на Неве водоосвящения, по окончании которого надлежало с крепости палить из пушек, поставлен был на Адмиралтейском валу часовой для поднятия при данном знаке флага, по коему находящийся в крепости при пушках ундер-офицер долженствовал начать пальбу. Между тем по некоему поспешному расчислению минут за десять до окончания водоосвящения с места иордани дан был адмиралтейскому часовому условленный знак: он поднял флаг, и крепость стала палить. За сию толь маловажную ошибку государь так прогневался, что, не дав себе времени рассудить о совершенной невинности приставленного в крепости к пушкам ундер-офицера, приказал его тотчас сменить, отправить в Кронштадт и там жестоко наказать; и хотя чрез несколько часов, опомнясь, и послал туда фельдъегеря для остановки наказания, но оно было уже исполнено. Таковое отсутствие здравого рассудка и справедливости в гневных порывах Павловых нередко из уст его исторгалось и даже в отдаваемых и печатаемых приказах предавалось потомству. При всем, однакож, том нельзя сказать, чтоб он был злонравен или чужд способностей разума. Причиною сей крутой пылкости, часто затмевавшей рассудок его, должно полагать – во-первых: ложное понятие о худом и слабом, по мнению его, правлении матери своей, которое будто бы, а особливо по военной части, надлежало исправить переменами и строгостями, и во-вторых: боязливая и всегда опрометчивая подозрительность, преклонявшая слух его ко всяким доносам, кои, волнуя в нем кровь и устрашая воображение, побуждали его для мнимого предупреждения угрожающих последствий предпринимать поспешно и необдуманно такие меры, которые скорее навлекать, нежели отвращать их могли. Несчастная подозрительность сия представляла ему везде опасности. <..> Самый образ жизни его долженствовал также много способствовать к соделанию нрава его суровым и мрачным: он вставал рано и в шесть часов утра садился уже выслушивать доклады, в которых помещаемы были подробные донесения о болезнях, смертях, убийствах, злонамерениях и всяких несчастиях или преступлениях, в том или другом месте толь обширного царства случившихся. Ежедневные или, по крайней мере, частые тотчас по пробуждении от сна выслушивания сих обстоятельств, без сомнения, возмущали в нем дух и располагали чувства его к угрюмости и гневу. После докладов с сими мрачными мыслями обыкновенно спешил он на вахтпарад, обучать офицеров и солдат, где как в это время, так и в остальные часы дня все приказы и действия его отзывались сими утренними впечатлениями. Везде казались ему измены, непослушания, неуважения к царскому сану и тому подобные мечты, предававшие его в руки тех, которые были для него опаснее, но хитрее других.

Между тем Павел, колеблясь подозрениями и страхом, то к строгостям прибегал, то опасался великого числа оскорбленных им. Сие последнее принудило его всех исключенных и отставленных принимать опять в службу. Многим изгнанным или сосланным в их деревни позволено было приехать в Петербург, куда вскоре возвратились князь Платон Александрович Зубов, братья его, граф Валериан и Николай, также и другие многие в прежнее царствование знаменитые чиновники. Странно было видеть записки, ежедневно подаваемые государю, о принятых снова в службу офицерах с прописанием, за что они были выключены. Причины сии большею частью казались так маловажны и даже иногда смешны, что при многих невольно остановишься и подумаешь: пусть Павел в первую минуту гнева, по пылкости нрава своего, мог это приказать; но каким образом после мог он сии решения свои выслушивать хладнокровно!

В один день вышел я от него и нахожу в прихожей