Павел I - Коллектив авторов

Забавы наши в Павловске были единообразны и скучны. После обеда обыкновенно степенными и мерными шагами ходили мы прогуливаться по саду. Однажды шел я вместе с великим князем Александром Павловичем. Мы разговорились о морских вокруг света путешествиях и о том, какое искусство и опытность потребны правителю корабля. Он сказал мне: «Я бы мог решиться поехать морем вокруг света, да только не с иным кем, как с тобою». Я поблагодарил его за лестное мнение обо мне и сказал, что царским детям далекие по морям странствования не нужны. После прогулок, отдохнув несколько, ежедневно собирались мы на беседу, весьма утомительную. Там государь и государыня с великими князьями и княжнами садились рядом и провождали время в сухих разговорах; а мы сидели вокруг комнаты на стульях, как бы прикованные к ним истуканы, потому что ни разговаривать между собою, ни вставать с них не смели. Достопримечательного тут было только то, что на простиравшемся по полу шлейфе платья императрицына лежала всегда дворная, паршивая собака, которая нигде иначе не ложилась, и которую императрица никогда не сгоняла[159].

Однажды сменял я генерал-адъютанта Неплюева. Он сдал мне такое приказание, которое показалось мне и странно и непонятно: привел меня на маленьком дворике к некоторому отверстию, куда, не знаю, в погреб ли какой или иное место, спускаются вниз, и сказал мне, чтоб я чаще на эту дыру ходил смотреть. Я сперва подумал, что он шутит; но он уверил меня в том, [что нет]; и когда я спросил о причине, то он отвечал, что причина ему не объявлена. Приказ сей навел мне скуку часто ходить туда, не зная зачем, и притом погрузил в некое сомнение, чтоб мне как-нибудь нечаянно не провиниться. Хотя государь продолжал всегда ко мне быть милостив, но часто случавшиеся уже со мною непредвидимые мои проступки тревожили меня; особливо же наводила мне страх верховая езда. Я, служа всегда на море, не езжал никогда верхом, и всякий раз, ездя за государем, боялся, чтоб не попалась мне такая лошадь, с которою я не управлюсь и которая легко может вовлечь меня в какую-нибудь беду. Не смея сам объясниться с ним, я нарочно всем это твердил, чтоб как-нибудь до него дошло. Скоро случилось, что государь едет обучать какие-то полки. Я решился в этот день не ехать за ним. Но как это сделать? Долго думал я, и наконец вот что придумал: снарядился как должно для верховой езды, то есть обулся в большие сапоги, и пошел за ним. Он, когда подведут ему лошадь, гладит ее и кормит сахаром. В это время все адъютанты побегут садиться на своих лошадей. Я, напротив, остался и стою перед ним, как стопочка. Он сел на лошадь, взглянул на меня, усмехнулся и, кивнув головою, сказал мне: «Оставайся!» С тех пор, став свободен, я не иначе ездил на смотры и ученья, как за императрицею, с придворными дамами – на линейках. Все надо мной смеялись; но я рад был, что избавился от верховой езды и больших сапогов.

Переехали в Гатчину. Там начались опять новые ученья и строи. Настала мнимо-воображаемая война. Окружный лес был неприятель. Государь по ночам не раздевался, чтоб при нечаянном нападении быть готову к сражению. По утрам все генералы и адъютанты собирались с карандашами и записными книжками и становились вкруг него для записывания отдаваемых им приказов. Мне надлежало бы тут же с ними быть, но [так] как я уже выдал себя за мореходца, которому сухопутные движения чужды, то и не пошел туда вмешиваться в их суеты. Сперва опасался я, чтоб это не поставлено было мне в вину; но скоро успокоился, видя, что государь, привыкши уже таковым меня считать, никогда не призывал меня к себе и никаких мне приказаний и поручений не делал. Хотя это приметным образом охлаждало его ко мне, однакож я о том не печалился; и даже мое желание было от него поудалиться, дабы, по крутости нрава его, вдруг не попасть в немилость, сопровождаемую гонениями, как то уже со многими случалось. Иногда наперед знали, над кем хочет он подыскаться[160]. Гнев его к полковому начальнику часто на весь полк простирался. Однажды назначает он ученье полку одного из генералов, к которому он был довольно благосклонен, но неизвестно почему на него прогневался. Все накануне того дня говорили: завтра будет ему беда! Сам генерал этот был в том уверен. Полк собрался. Государь выходит гневен: начинает учить и при первых движениях бранными и грозными словами изъявляет уже свои неудовольствия. Между тем при повелении заряжать ружья генералу сему надлежало закричать: без патронов, а он, второпях, ошибкою закричал: с патронами. Государь при сем слове изменился в лице и вместо ожидаемого гнева сказал ему с ласковою улыбкой: «Зачем, сударь, с патронами? здесь нет неприятелей». После сего сделался он кроток; и ученье, к удивлению всех, кончилось благополучно. Трудно было угадать, какие слова раздражить и какие усмирить его могут! В то ж время случилось, что при нападении с пальбою на лес, мнимо противными силами защищаемый, послал он туда офицера с некоторыми приказаниями. Офицер этот каким-то образом долго там пробыл, так что Павел в нетерпении послал к нему другого спросить, для чего по сие время не возвратился он с ответом? Офицер отвечал посланному: «Скажите государю, что я убит». Ответ сей так понравился Павлу, что он расхохотался. В другое время в Петербурге осматривал он корабельную верфь, на которой мастером Катасановым строились два корабля. Он отменно благоволил к сему мастеру и часто удостаивал его своими разговорами. При осмотрении строящихся кораблей Катасанов на вопросы его рассказывал ему о разных работах, о корабельных членах, как они обделываются, связываются, укрепляются и прочее. Государь, смеючись, сказал ему: «Ты можешь наговорить мне что хочешь, потому что я ничего не разумею». Катасанов, думая угодить ему приятною похвалою, отвечал на это: «Нет, государь! всякий раз, когда я имел счастие разговаривать с вашим величеством о кораблестроении, казалось мне, что я говорю с корабельным мастером». Павел фыркнул, отворотился от него и после редко обращался к нему с какими-либо вопросами. <..>

Из числа многих происходивших в течение сего времени приключений упомяну я только о некоторых. Всем известно, что революционное французское правительство, как некий беснующийся исполин, терзая собственную свою утробу и в то же время с остервенением кидаясь на других, наводило страх немецким