Беспощадный целитель. Том 7 - Константин Александрович Зайцев

Эйра поднялась и молча ушла к палаткам. Вернулась через минуту с рюкзаком, села на корточки перед нами и достала плоскую коробку, обитую изнутри чем-то мягким. Откинула крышку.

Внутри, в гнёздах, лежали сферы. Не тускло-серые, как в егерском ящике, а ровного молочного свечения, без прожилок, без мути, без той характерной грязи по краю, которую я читал у каждого ядра из нашей доли.

Очищенные ядра.

Я взял одно и подержал на ладони, и целитель во мне сказал то, что я и так знал. Такую очистку не делают в графстве. Такую очистку делают в столичных мастерских, поштучно, с потерей половины ёмкости на выходе, и стоит она столько, что егерский ящик рядом с этой коробкой выглядел мешком угля рядом с горстью самоцветов.

— Заливайтесь по полной, — сказала Эйра. — Эшберн с товарищами делает то же самое, у их родов свои поставщики. Мы не жульничаем, мы восстанавливаем справедливость.

— Откуда? — спросил Дэмион.

— Оттуда. — Она посмотрела на него ровно, и в этом взгляде было ровно столько, сколько она собиралась отдать. — У моей семьи много неприятных сторон, Кросс. Иногда попадаются полезные. Дедушка Цао сказал, что это его подарок мне за упрямство и волю. Что хороший генерал должен понимать, когда нужно тратить, а когда хранить. Предыдущие этапы мы прошли, и сейчас я вижу, что это именно тот момент, когда пора тратить.

Я смотрел на неё и думал о том, как же Небо любит шутить. Мне использовать ядра тварей ничто не мешало, а вот моей команде было бы крайне хреново, но второй генерал семьи Чен в очередной раз показал, что он очень любит свою внучку и готов выложить кучу кредитов, чтобы она могла исполнить свою мечту. А Эйра спокойно выкладывает на общий стол ресурс, которого не должно быть у школьницы из сорок седьмой, и при этом не просит ничего взамен. Просто потому, что завтра он нужен команде не меньше, чем ей самой.

— Принято, — сказал я. — И, Эйра. Спасибо.

— Потом поблагодаришь. — Она уже раздавала сферы. — Завтра после победы в турнире у нас будет вечеринка.

Поглощение ядер — это процедура, которую не показывают в рекламных буклетах академий, и с грязными она проходит примерно так же приятно, как трактирная похлёбка сомнительного происхождения. Чистые входили иначе. Энергия ложилась в каналы ровно, без толчка, без привкуса ржавчины на корне языка, и тело принимало её, как принимает воду после долгого перехода.

Эйра работала со сферами молча, по одной, с дисциплиной человека, которого с детства учили глотать неприятное не морщась, хотя морщиться тут было не от чего. Дэмион после второй поднял на неё глаза и, кажется, впервые за всё знакомство понял, во что именно она их одела. Я шёл третьим и заодно читал их каналы, выравнивая перекосы там, где энергия вставала комом.

К полуночи мы трое лежали по лежанкам, заправленные доверху и злые, как приграничная гвардия, которую набег кочевников оторвал от хорошей пьянки. Завтра третья школа падёт.

Арену для финала построили за сутки. Егеря и наёмные бригады развернули на плоскогорье над лагерем помост под барьерным куполом, трибуны на полторы тысячи мест и ложи, в которых с утра рассаживалось всё, что в графстве имело вес, титул или деньги. После двух недель камня, гари и тварьей крови это выглядело как другой мир: флаги, пресса за канатами, разносчики с лотками, дети на плечах у отцов. Мир, которому не грозит быть съеденным, приехал посмотреть на тех, кому грозило.

Регламент повторно огласили в полдень, чтобы приехавшие гости могли оценить ситуацию. Серия из трёх поединков, каждая победа — сто турнирных баллов в общий зачёт, итог считается по сумме всех этапов. Я глянул в таблицу на егерском стенде и сделал зарубку: наш отрыв после яруса был таким, что третьей школе для чемпионства требовалось взять все бои всухую и ещё молиться на пересчёт голов за прошлый этап. Финал решал не титул. Финал решал, красиво мы его возьмём или очень красиво.

Порядок подавался вслепую, в запечатанных конвертах, по три бойца от команды. Нашу последовательность я подал ещё вчера, и с ней не спорил никто. Как бы ни хотела Лина драться, она не устоит ни против Кросса, ни против меня, а значит, именно мы выйдем в бой. Я сдержал слово, и первой строкой в нашем конверте стояла Эйра.

Первой строкой у третьей школы, кто бы сомневался, стоял Эдмунд Эшберн.

Он вышел на помост так, как выходят люди, ни разу в жизни не стоявшие в очереди. Высокий и породистый, в идеально подогнанном боевом облачении с гербом на плече и с мечом. Длинный клинок дома Эшбернов сидел у него в руке так, как сидит вещь, с которой выросли: без позы, без хвата напоказ; он был для него продолжением руки, и это явно была не метафора. Я сделал зарубку и поднял ставку в собственных прикидках. Стихийников, играющих в фехтование, я видел десятками. Мечников, усиленных стихией, — единицами, и все эти единицы были людьми, с которыми не хочется делить помост.

Публика встретила его так, как встречают фаворита, вложенного в купоны ставок. Эйра вышла под жидкие хлопки и один одинокий свист с дешёвых секторов, и по тому, как она шла, я понял, что свистевшему она благодарна больше, чем всей ложе благородных, рассматривавших её как неведомую зверушку.

— Начали!

Эшберн открылся коротким салютом клинка. Жест старой школы, безупречно вежливый и оттого оскорбительный вдвойне: так салютуют не противнику, так салютуют невесте, которой сейчас преподадут урок. По лезвию от гарды к острию потекло пламя, ровное и рабочее, без фейерверков, и он пошёл вперёд лёгким фехтовальным шагом, собираясь закончить всё быстро, мягко и по-жениховски снисходительно.

Эйра не стала играть роль в его пьесе и начала методично работать.

Она ответила иглами. Из правой ладони сорвалась первая, тонкая и гранёная, и пошла ему в бедро низкой настильной траекторией. Вторая вышла из левой на половину удара сердца позже и выше, в плечо. Эшберн срубил обе на подходе, не разрывая шага, и по тому, как легко он это сделал, трибуны решили, что начало за ним.

Трибуны серьёзно ошиблись. Я смотрел не на иглы, я смотрел на её глаза, и глаза считали.

Она не пыталась его