Беспощадный целитель. Том 7 - Константин Александрович Зайцев

достать. Она замеряла: скорость клинка, длину его реакции, с какой стороны он предпочитает встречать низкое, а с какой высокое. Три пары игл за двадцать секунд, все шесть срублены, и все шесть отдали ей по строчке данных. Так работает боец, которому сказали, что затяжной бой не его стихия, и который взял этот упрёк на заметку. Похоже, разбор после спарринга она запомнила лучше, чем я думал.

Эшберн принял её экономность за робость и пошёл давить.

Вот тут стало по-настоящему опасно. Его клинок был быстрее любого её льда на короткой дистанции, огненная кромка резала ледяные плиты, как нож режет пенку с молока, и трижды за первые полминуты остриё проходило от неё в ладони. Она отступала. Она отступала красиво, экономно, забирая помост шаг за шагом по кругу, и публика шумела, потому что публика видела отступление.

Глупцы. Мастер боя и одновременно целитель во мне видели другое. Я читал их обоих, как читают две истории болезни рядом, и разница нарастала с каждым обменом. Пламя на его клинке жрало ядро ровным ходом, без пауз, потому что горящее лезвие нельзя выключить на секунду и включить обратно. А она тратила меньше. Она вообще почти не тратила на защиту, потому что не защищалась.

Она занимала помост и делала это филигранно.

Каждый её отход оставлял за собой изморозь. Не эффектную наледь, не каток, о котором пишут в отчётах, а тонкую белёсую плёнку, ложившуюся на доски помоста, на воздух над ними, на его облачение и голенища. Восемь минут подряд, шаг за шагом, слой за слоем. Она не пыталась остановить меч. Она остужала мечника.

Фехтование живёт в суставах, а суставы не любят холода, и это знает всякий, кто дрался зимой без перчаток. К середине боя его шаг отяжелел на четверть удара сердца. Ровно на четверть, ни один зритель этого не заметил, а я заметил, потому что двести лет считал чужие тела на глаз, и мне стало почти жаль парня. Он проигрывал уже сейчас и ещё не знал об этом.

Знал бы, если бы умел смотреть на противника, а не на невесту.

И тогда она сменила инструмент.

Эйра развела ладони, и между ними встал холод другого порядка. Не игла, не плита, не шип. Из воздуха на её правую руку лёг клинок, и я перестал дышать на половину вдоха. А на гостевых трибунах один молодой цинланец с вечной улыбкой поймал мой взгляд и кивнул, говоря о том, что он меня видит и видит мои реакции. Улыбающийся мясник бросил все дела, чтобы посмотреть, как его любимая кузина сбросит с себя свадебное ярмо.

В руках Эйры оказался тяжёлый клинок, слегка изогнутый к острию, с широким обухом и коротким скосом, — оружие не для укола и не для дуэли, а для работы в строю, где бьют сверху вниз по плечу и наотмашь по бедру, где противника не убеждают, а разбирают на куски. Тяжёлые пехотные сабли Небесной Империи выглядели именно так, и я видел их тысячами, в руках у людей, которых сам потом штопал в лазаретных палатках.

Почему именно сабля, а не меч? Ведь мечом проще фехтовать, а Эйру учили этому с самого детства. Она пошла вперёд, и помост перестал быть дуэльной площадкой.

Первый шаг с диагональным ударом сверху: клинок пришёл ему в плечо и, встреченный его сталью, не отскочил, а провернулся в кисти и упал с другой плоскости, в бедро. Эшберн взял и это, но взял уже отступая, потому что вторая связка шла без паузы: короткий подшаг, обратный ход клинка снизу, разворот корпуса и локоть. Она била локтем, ладонью, коленом там, где клинок не успевал, и всё это перетекало одно в другое без единого зазора, как перетекает вода по ступеням.

Вот она, причина: её семейная школа показала себя во всей красе. И теперь до меня дошло, что она делает. Лёд у неё лишь инструмент контроля, который делает своё дело. Семейное — это неразрывность движения: у настоящей школы нет отдельных приёмов, есть одно длинное движение, разбитое на удары для удобства обучения. Предки привезли эту школу из Цинланя и научили её драться против превосходящего числа, а против числа не фехтуют. Против числа рубят, идут вперёд и не останавливаются, потому что остановишься — и тебя обступят.

Эшберн держался. Отдам ему должное, парень был действительно хорош: он развернул дистанцию, разорвал её связку встречным уколом, ожёг ей предплечье касанием огненной кромки и заставил отступить на два шага. Трибуны выдохнули. Ложи зашевелились.

Только это ему не помогло: она вошла обратно в ближний бой, и вошла не саблей.

Мечник живёт на своей дистанции, и вся его наука в том, чтобы эту дистанцию держать. Эйра сложила клинок в ладони, обратив его в короткий обрубок в предплечье, поднырнула под его линию и оказалась вплотную, там, где длинный меч дома Эшбернов стоил меньше локтя. Дальше пошла работа, которую в дуэльных кодексах не описывают. Ладонь легла ему на кисть и увела клинок в сторону, локоть встретил рёбра, колено ударило по бедру снаружи, туда, где мышца сводит ногу на две секунды. Она не пыталась его свалить. Она сбивала ему опору и охлаждала мышцу через касание, а холод в захвате работает быстрее, чем холод по воздуху.

Эшберн вырвался как зверь из ловушки. Разумеется, вырвался: он был тяжелее килограммов на двадцать и сильнее, а она провела в клинче ровно столько, сколько собиралась. Он отбросил её толчком плеча и снова взял свою дистанцию, только теперь правая нога у него ставилась чуть иначе, и я видел, почему.

Не будь у неё этих трёх секунд вплотную, финал боя не сложился бы так, как она его планировала. Эйра Чен забирала у него опору по кусочку, и последний кусочек забрала руками.

А потом он перестал играть в свадьбу и начал драться всерьёз. И парень был реально хорош.

Он срубил веер её ледяных скальпелей одним росчерком, разорвал дистанцию и ударил по-настоящему: глубоким выпадом с огненным выбросом с острия, приёмом не для турниров, а для убийства. Вот он и показал свой настоящий характер. Эйра взяла выброс на сдвоенную плиту, плита лопнула, осколки прошли ей по плечу, и первая кровь боя осталась за ним. Но по усмешке её кузена я видел, что за эту кровь Эдмунд заплатит сторицей.

Трибуны взвыли от хищной радости. Я на секунду перестал быть тренером и стал человеком, который смотрит, как режут его бойца, и мне