Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

Это не метафора, но точное описание духовной динамики, создаваемой традиционной аскетикой: она признаёт, что человек умирает от жажды любви, но запрещает ему пить, пока он не достигнет такой степени самоуничижения, что уже не сможет протянуть руку к источнику.

Когда душа начинает черпать идентичность не из православных молитвословов, провозглашающих её окаянной и смердящей, но из павлова благовестия, провозглашающего её святой во Христе, омытой Его кровью, принятой в Возлюбленном, запечатлённой Духом на день искупления, – тогда открывается возможность принять любовь. Ибо как может отвергнуть любовь тот, кто знает, что он уже возлюблен? Как может считать себя недостойным любви тот, кто понимает, что Бог счёл его достойным заплатить за него цену крови Сына Своего? Как может отшатываться от объятий Отца тот, кто осознал, что он уже усыновлён, что усыновление – не цель, к которой нужно стремиться через десятилетия самоистязания, но данность, факт, реальность, свершившаяся в момент рождения свыше?

Страх изгоняется не через борьбу со страхом, не через психологические техники управления тревогой, не через аскетическое подавление эмоций, но через переживание любви – не абстрактной любви где-то на небесах, но конкретной любви, проникающей в те самые области души, где царствовал страх. Человек, боящийся болезней, нуждается в переживании любви Отца, Который держит в Своих руках жизнь и смерть, здоровье и болезнь, и Который обещал, что ничто – ни смерть, ни жизнь, ни болезнь, ни здоровье – не может отлучить нас от Его любви. Человек, боящийся разрушения образа себя, нуждается в переживании любви Отца, Который определяет нашу идентичность не через мнение людей, не через социальный статус, не через репутацию, но через усыновление во Христе. Человек, боящийся смерти, нуждается в переживании любви Отца, для Которого смерть – не конец, но врата в полноту жизни, не катастрофа, но приобретение, не поражение, но победа.

Но чтобы пережить эту любовь, а не просто знать о ней интеллектуально, душа должна быть открыта для её принятия. И здесь аскетическое самоуничижение становится фатальным препятствием: оно закрывает душу, убеждая её в недостоинстве, в мерзости, в том, что любовь – не для неё, что она должна довольствоваться надеждой на милость, но не смеет ожидать переживания любви. Мистика совершённого спасения разрывает этот порочный круг через провозглашение истины: ты уже любим – не потому, что достиг какой-то степени святости, не потому, что достаточно долго валялся во прахе, не потому, что заслужил любовь через самоистязание, но потому, что Бог решил любить тебя в вечности, до создания мира, безусловно, неизменно, окончательно. Твоя задача – не стать достойным этой любви (ибо никогда не станешь, если исходить из собственных заслуг), но принять её, открыться для неё, позволить ей проникнуть в те области, где царствует страх, дать ей заполнить те пустоты, где отсутствовал опыт любви.

Евангелие сохранило для нас один из самых поразительных эпизодов, обнажающих природу веры и страха с ясностью почти математической формулы – историю о том, как Пётр вышел из лодки и пошёл по воде навстречу Христу (Мф. 14:22-33). Здесь, в этом кратком повествовании, сжатом до нескольких стихов, содержится откровение о механизме человеческого существования, о том, что держит нас на плаву и что заставляет тонуть, о разнице между верой как лёгкостью бытия и страхом как тяжестью небытия, о той невидимой силе, которая либо поднимает человека над невозможным, либо топит его в пучине вполне возможного.

Страх возникает не просто когда человек сталкивается с опасностью – животные тоже испытывают страх перед хищником, и это здоровая, спасительная реакция, вшитая в саму ткань инстинкта самосохранения. Человеческий страх гораздо более изощрён и гораздо более мучителен, ибо он направлен не на настоящую опасность, но на воображаемое будущее, на моделируемую катастрофу, на прогнозируемое бедствие, которое существует лишь в пространстве возможностей, но уже сейчас терзает душу реальностью своего присутствия в сознании. Человек боится не тогда, когда почва уходит из-под ног – это уже не страх, но само падение, не предчувствие, но свершение. Он боится тогда, когда будущее становится неопределённым, когда привычные опоры начинают смещаться, когда фундамент привычного мира трещит по швам, предвещая обвал. Именно эта неопределённость, это зияние между тем, что есть, и тем, что может быть, порождает тот холодный ужас, который парализует волю и лишает разума.

Само падение может вызывать диаметрально противоположные эмоции в зависимости от того, как человек интерпретирует происходящее, как он встраивает опыт в нарратив своей жизни. Дитя, прыгающее на батуте, взмывает в воздух и падает обратно с криками восторга, с визгами неподдельной радости – падение здесь не катастрофа, но игра, не угроза, но наслаждение, не конец, но ритм, повторяющийся бесконечно в безопасном пространстве детской беззаботности. Взлёт и падение сливаются в единое движение радости, ибо дитя не требует от реальности гарантий, не выстраивает защитных бастионов из прогнозов и предосторожностей, не нагружает момент тяжестью ответственности за будущее. Оно просто есть – в этом прыжке, в этом полёте, в этом падении, которое не страшно, ибо оно часть игры, а не часть трагедии.

Взрослый же, утративший эту лёгкость бытия, воспринимает падение как опасность, как угрозу, как предвестие катастрофы. Он постоянно прогнозирует будущее, моделирует сценарии развития событий, просчитывает риски и вероятности, переживая ситуации, которые могут никогда не наступить, но уже сейчас отравляют настоящее своим призрачным присутствием. Он проживает одно и то же несчастье сотни раз в воображении прежде, чем оно произойдёт в реальности – или не произойдёт вовсе, оставив после себя лишь изнурённые нервы и истощённую душу. Для мозга нет разницы между самой ситуацией и её моделью – нейронные сети активизируются одинаково, гормоны стресса выбрасываются в кровь с той же интенсивностью, сердце бьётся с той же частотой, дыхание учащается с той же неумолимостью, как если бы опасность была не воображаемой, но реальной. Человек защищается от призраков так же отчаянно, как от львов, бежит от теней так же панически, как от пожара, принимает позу борьбы перед лицом того, что существует лишь в его голове, но не в мире.

Страдания человеческие проистекают не столько из самих желаний – ибо желание само по себе нейтрально, оно может быть здоровым стремлением к благу, естественной жаждой полноты бытия, – сколько из требований, из тех жёстких, категорических, не допускающих возражений императивов, которыми человек пытается подчинить реальность своей воле. "Это должно случиться." "Это не должно случиться." "Мир обязан быть таким, каким я его представляю." "Люди должны вести себя так, как я считаю правильным." Эти железные требования, эти ультиматумы, предъявляемые