Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

как будто эти два слова синонимы, как будто христианство и осуждение неразделимы, как будто быть последователем Христа означает оставаться под судом. И в конце жизни, после десятилетий подвигов, молитв, поста, слёз – не уверенность в спасении, но терзающий вопрос: "Отверз ли ты себе дверь милосердия, или ещё повинен суду?" Всё православие, вся его сотериология, вся его духовность умещается в этой одной фразе: неуверенность как добродетель, сомнение как признак смирения, страх как начало премудрости.

Лествичник прямо провозглашает эту доктрину духовного агностицизма: "Никто из плачущих о грехах своих не должен ожидать, что при исходе из сей жизни получит извещение о прощении. Неизвестное не достоверно". Вот венец православной мудрости: христианин не должен ожидать уверенности в прощении даже при смерти. Всё, на что он может надеяться – это "неизвестное", зыбкая почва предположений, туман сомнений, мрак неведения. Павел провозглашает: "Ныне нет никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе" – категорическое, абсолютное, не терпящее возражений утверждение настоящего времени. Лествичник шепчет: "Неизвестно, есть ли прощение; неизвестно, принят ли ты; неизвестно, спасён ли; живи в этом неведении до смерти и даже в смертный час не смей надеяться на извещение". Павел говорит: "Я знаю, в Кого уверовал, и уверен, что Он силён сохранить залог мой на оный день" – знаю, уверен, непоколебимая твёрдость веры. Лествичник отвечает: "Неизвестное не достоверно" – вся жизнь в подвешенном состоянии между надеждой и отчаянием, между светом и тьмой, между небом и адом.

Трудно передать всю глубину богохульства, содержащегося в этой системе. Во всём этом бесновании, во всех этих рыданиях, биениях в грудь, валяниях во прахе, самобичеваниях и самопроклятиях не упоминается имя Христа ни единого раза. Словно Его жертва не произошла, словно Его кровь не пролилась, словно Его воскресение не свершилось, словно Его победа – пустой звук. Всё сосредоточено на себе – на своей греховности, своей мерзости, своей недостойности, своём осуждении. Христос отсутствует в этой картине не потому, что Его забыли упомянуть, но потому, что Он не нужен в этой системе координат. Здесь спасение зарабатывается слезами, выстрадывается подвигами, достигается самоистязанием. Христос становится далёким наблюдателем, холодным судьёй, который, возможно, смилостивится над этими страданиями, может быть, отворит дверь милосердия, не исключено, что даст извещение о прощении – но всё это остаётся в области неизвестного и недостоверного.

Два разных ответа на вопрос "кто я?". Павел отвечает: "Ты сын Божий, святой во Христе, омытый Его кровью, оправданный Его жертвой, усыновлённый Его благодатью, запечатлённый Духом на день искупления, посаженный на небесах одесную Отца, сонаследник Христу, храм Духа Святого, член тела Христова, один дух с Господом". Лествичник отвечает: "Ты осужденник, смердящий пёс, свинья в калу, окаянная душа, недостойный взирать на небо, повинный суду, не смеющий просить прощения, не ожидающий извещения о спасении даже в смертный час". Какой ответ ты выберешь? От какой идентичности ты будешь жить? Ибо невозможно функционировать одновременно из обеих. Невозможно быть и сыном, и осужденником. Невозможно быть и святым во Христе, и свиньёй в калу. Невозможно быть и посаженным на небесах, и валяющимся во прахе. Одна из этих идентичностей истинна, другая – ложь. Одна исходит от Бога, другая – от врага, который всегда ставит под сомнение: "Если ты сын…"

Шаг 2.3. Любовь к себе

Для православного уха словосочетание "любовь к себе" звучит подобно богохульству, произнесённому в алтаре, подобно кощунству, вторгшемуся в святилище, подобно ереси, посягающей на самые основания благочестия. Ибо разве не филаутия – себялюбие – провозглашена отцами корнем всех зол, источником всех страстей, матерью гордыни и прародительницей падения? Разве не ненависть к себе возведено в ранг высшей добродетели, где человек должен презирать себя, уничижать себя, считать себя худшим из всех, смердящим псом, свиньёй в калу, окаянной душой, недостойной не только любви, но даже взгляда святого ангела? И вот является дерзновенное утверждение, что христианин должен любить себя – не как снисхождение к слабости, не как педагогический приём для младенцев во Христе, но как теологическую необходимость, вытекающую из самой природы искупления, из божественной оценки человека, из той цены, которую Бог счёл достойной заплатить за спасение души.

Поставим вопрос иначе, перевернём перспективу, взглянем на реальность не из туманной долины аскетического самоунижения, но с ясных высот божественной оценки: что более ценно во всей вселенной, чем дух христианина, погружённый во Христа? Какая звезда, пылающая в бесконечных глубинах космоса, какая галактика, вращающаяся в немыслимых просторах мироздания, какая сверхновая, взрывающаяся с яркостью миллиарда солнц, может сравниться по ценности с одной-единственной человеческой душой, искупленной кровью Сына Божия? Что ценнее этой крови? Какая субстанция во всей вселенной обладает большей ценностью, чем та жертва, которую Бог принёс за тебя? Не золото, обращающееся в прах, не серебро, тускнеющее от времени, не драгоценные камни, чья красота меркнет перед великолепием божественной славы, но кровь Христа – единственная валюта, достаточная для выкупа души из рабства тления и смерти. И этой валютой Бог заплатил за нас, провозгласив тем самым нашу ценность в категориях абсолютных, в измерениях вечных, в оценке окончательной и неоспоримой.

Какой ценой мы искуплены? Не тленным серебром или золотом, но драгоценной кровью Христа, как непорочного и чистого агнца. Бог, взвешивающий на весах вечности ценность души и цену искупления, полагает на одну чашу весов всю вселенную – и она взлетает вверх, оказываясь легче пылинки; полагает на другую – одну душу христианина, и весы накреняются, ибо эта душа перевешивает всё творение. "Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?" – не риторический вопрос, но онтологическое утверждение о несопоставимости ценностей: вся вселенная в её тотальности не стоит одной души в её индивидуальности. И если Бог так оценивает тебя, если Он счёл достойным отдать за тебя не ангелов, не миры, не галактики, но Сына Своего Единородного – то кто ты, чтобы оценивать себя дешевле? Кто ты, чтобы презирать то, за что Бог заплатил столь невообразимую цену? Кто ты, чтобы называть себя смердящим псом, когда Бог называет тебя возлюбленным сыном?

И если таково божественное определение нашей ценности, если такова небесная оценка нашего достоинства, если такова цена, заплаченная за наше искупление – то ненависть к себе, презрение к себе, самоуничижение становятся не добродетелью, но богохульством, не смирением, но отрицанием божественной оценки, не святостью, но отвержением того, что Бог провозгласил драгоценным. Когда православный подвижник называет себя смердящим псом, он не просто унижает себя – он унижает цену искупления, провозглашая, что кровь Христа была