Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

Не "я стремлюсь стать сыном Божиим", не "я надеюсь, что Бог примет меня как сына", не "я работаю над тем, чтобы заслужить право называться сыном", но "я есть сын Божий" – εἰμὶ τέκνον Θεοῦ, настоящее время, актуальная реальность, совершившийся факт.

Это не самовнушение, не позитивное мышление, не аффирмация из арсенала психологических техник. Это вера в смысле павловском – πίστις как доверие к свидетельству Божию, как согласие с тем, что Бог говорит обо мне, как выбор верить Ему больше, чем своим чувствам, своему опыту, своим мыслям о себе.

Ибо что говорят чувства? "Ты недостоин называться сыном – посмотри на свои грехи!" Что говорит опыт? "Ты не ведёшь себя как сын – твоя жизнь далека от святости!" Что говорят мысли? "Ты обманываешь себя – как можешь ты, грешник, быть сыном Божиим?"

Но что говорит Бог? "Смотрите, какую любовь дал нам Отец, чтобы нам называться и быть детьми Божиими" (1 Ин. 3:1). "Вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: «Авва, Отче!» Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божии" (Рим. 8:15-16).

Вера – это выбор: кому верить? Своему внутреннему обвинителю, который день и ночь твердит о недостоинстве, или Богу, Который объявляет о сыновстве? Своим ощущениям вины и стыда, или свидетельству Духа Святого, обитающего в духе и говорящего: "Ты – дитя Божие"?

И этот выбор – не одноразовый акт при обращении, но ежедневное, ежечасное, ежеминутное возвращение к истине, напоминание себе о реальности, противостояние лжи, которую шепчет дьявол, душа и мир. Это аскеза веры – не телесная дисциплина постов и бдений, не интеллектуальная аскеза изучения богословия, но экзистенциальная аскеза самоосознания, непрерывное усилие верить истине о себе вопреки всем голосам, говорящим обратное.

Из этого самоосознания – "я сын Божий" – вытекает всякая власть над душой и телом, над мыслями и эмоциями, над желаниями и страхами. Ибо если я сын Божий, если мой дух погружён во Христа, если во мне обитает Дух Святой, то кто командует в этом доме? Кто хозяин этого корабля? Кто царствует в этом царстве?

Дух – истинное "я", центр личности, сын Божий – вот кто имеет власть. Не душа со своими капризами и колебаниями, не тело со своими инстинктами и импульсами, но дух, соединённый с Господом, имеющий ум Христов, причастный божественной природе.

Традиционная аскетика учит: "Борись с плотью, подавляй желания, умерщвляй страсти". И христианин годами, десятилетиями ведёт изнурительную, безнадёжную войну против самого себя – запрещает телу есть (посты), лишает его сна (бдения), причиняет ему боль (вериги, власяницы), надеясь таким образом достичь святости. Душа тем временем погружается в пучину самоосуждения, самобичевания, отчаяния – "я пытаюсь, но не могу, я борюсь, но проигрываю, я стремлюсь, но падаю".

Но всё это – от незнания истины, от амнезии идентичности, от забвения того, кто я есть. Ибо если я знаю, что я – сын Божий, если я осознаю, что мой дух уже во Христе, уже причастен божественной природе, уже имеет власть над всем тварным, то меняется вся парадигма отношений с душой и телом.

Не борьба, но повеление. Не подавление, но управление. Не война, но царствование. "Не царствуй же грех в смертном вашем теле, чтобы вам повиноваться ему в похотях его" (Рим. 6:12) – μὴ οὖν βασιλευέτω, пусть не царствует. Кто говорит эти слова? Не раб, молящий господина о пощаде, но царь, повелевающий узурпатору покинуть престол. Грех не имеет права царствовать в теле сына Божия – не потому что сын хорошо себя ведёт, но потому что сын есть сын, а сын имеет власть.

"Итак умертвите земные члены ваши" (Кол. 3:5) – νεκρώσατε, умертвите, аорист императив, решительное повеление. Кто может повелеть смерть? Только тот, кто имеет власть над жизнью и смертью. И сын Божий, дух, соединённый со Христом, имеет эту власть – не как достижение святости, но как дар сыновства, как прерогативу царственного священства (1 Пет. 2:9).

Когда душа бунтует – гнев поднимается, похоть разгорается, страх захлёстывает – сын Божий не паникует, не впадает в отчаяние, не начинает лихорадочную борьбу. Он просто вспоминает: "Кто я? Я сын Божий. Имею ли я власть над этими эмоциями? Да, ибо дух мой во Христе, а Христос имеет власть над всем". И из этого осознания, из этого знания, из этой веры исходит повеление: "Гнев, отступи. Похоть, умолкни. Страх, исчезни. Вы не имеете власти надо мной, ибо я – сын Божий, а вы – лишь волны на поверхности души, которую дух держит в своей руке".

Это не магическая формула, не заклинание, не техника самовнушения. Это осуществление власти, которая уже дана, но часто не используется из-за незнания о ней. Подобно наследнику престола, который живёт как нищий, потому что не знает о своём происхождении. Подобно гражданину, который терпит притеснения, потому что не знает о своих правах. Так и христианин терпит тиранию души и тела, потому что не знает – не верит! – что он сын Божий, а сын имеет власть.

Перед лицом этой истины – "я сын Божий" – вся традиционная риторика о "великом грешнике" предстаёт не как смирение, но как богохульство; не как благочестие, но как неверие; не как осознание своего состояния, но как отрицание дела Божия.

Ибо что означает утверждение "я великий грешник", когда оно произносится христианином, рождённым свыше, крещённым в смерть Христову, воскресшим с Ним в новую жизнь? Это означает: "Бог ничего для меня и со мной не сделал". Это означает: распятие – иллюзия, воскресение – метафора, рождение свыше – красивые слова, не имеющие онтологического содержания. Это означает: я остался тем, кем был – ветхим человеком, сыном Адама, рабом греха, обитателем царства тьмы.

Это самое ужасное зловестие в мире – зловестие о том, что благовестия нет. Это антиевангелие, провозглашающее, что Христос умер напрасно, что Его кровь бессильна, что Его воскресение не изменило ничего в онтологическом статусе верующего.

И не только православная традиция с её бесконечным самоосуждением виновна в этом извращении истины. Лютеранская формула simul justus et peccator – "одновременно праведник и грешник" – хотя и содержит зерно правды о продолжающейся борьбе с грехом, является полуложью, которая не становится меньшим заблуждением от того, что произносится протестантами, а не православными.

Simul justus et peccator – "одновременно праведник и грешник" – звучит как благочестивый парадокс, как диалектическое напряжение, как смиренное признание несовершенства. Но на самом деле