Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

хотя Он уже дал доспехи победы, уже совершил искупление, уже посадил дух на небесах одесную Отца. Главная ложь отвержения – чувство отдалённости от Бога, ощущение, что между мной и Небесным Отцом воздвигнута стена, что я где-то здесь, внизу, в грязи своих падений, а Он где-то там, за пределами досягаемости. Но душа не понимает, что это мышление искажает реальность, что дух уже пребывает во Христе, уже не может быть отлучён от любви Божией, что вся эта сеть ограничений опутывает лишь душу, нуждающуюся в обновлении ума, но не дух, уже совершённый, уже свободный, уже восседающий в той славе, к которой душа всё ещё пытается пробиться сквозь туман лжи.

Эта цепь передаётся следующему поколению, продолжаясь до тех пор, пока кто-то не проснётся и не скажет: "С меня хватит", пройдя необходимое исцеление и создав новый образец для будущих поколений. Разорвать цепь означает не просто осознать её существование, но перестать черпать идентичность из ограничений и начать черпать её из истины о духе, уже совершённом во Христе. Это означает перестать повторять историю, подтверждающую рабство, и начать жить из истории усыновления, где мышление отвержения не имеет почвы для укоренения, ибо душа непрестанно возвращается к вопросу: "Кто я есть прямо сейчас во Христе?" – и отвечает не из боли прошлого, но из реальности духа: "Я сын Божий, возлюбленный, принятый, безопасный, не могущий быть отлучённым от любви Божией ничем – ни смертью, ни жизнью, ни ангелами, ни началами, ни силами, ни настоящим, ни будущим, ни высотою, ни глубиною, ни другою какою тварью".

Шаг 2.2. Истинная самоидентификация

В самом центре христианской антропологии стоит одно утверждение, которое не является моральной оценкой, не есть комплимент от благосклонного Божества, не служит поощрением за религиозные достижения. Это онтологическая декларация, метафизический факт, непреложная истина о сущности: "Я – сын Божий".

Не "Бог хорошо ко мне относится", не "Бог любит меня, несмотря на мои грехи", не "Бог принимает меня условно, пока я соблюдаю заповеди" – вся эта моралистическая чушь, которой заполнены учебники по христианской этике и проповеди в церквах, не имеет никакого отношения к тому, о чём говорит Писание, когда называет верующих τέκνα Θεοῦ, детьми Божиими (1 Ин. 3:1). Здесь речь идёт не о настроении Бога по отношению к нам, но о нашей природе, о нашей сущности, о том, что мы есть в результате рождения свыше.

Собака рождает собак, и её щенята наследуют собачью природу – не потому что они стараются быть похожими на мать, но потому что рождение передаёт природу. Кошка рождает кошек, и её котята обладают кошачьей сущностью – не как наградой за послушание, но как неотъемлемым даром бытия. Человек рождает людей, и его дети являются людьми не номинально, не по усыновлению, но по природе, по крови, по генетическому коду, записанному в каждой клетке их существа.

И Бог – рождает богов.

Однако здесь возникает парадокс, перед которым должно остановиться всякое размышление, склонив голову в благоговении: у Бога только один Сын – Христос, Сын единородный, μονογενής (Ин. 1:14, 18; 3:16, 18; 1 Ин. 4:9), единственный, не имеющий братьев по рождению, единственный, кто разделяет природу Отца от вечности. Только Он рождён, а не сотворён, только Его рождение есть вечное исхождение из сущности Отца, только Он есть "Бог от Бога, Свет от Света, Бог истинный от Бога истинного".

Как же тогда мы – τέκνα Θεοῦ, дети Божии? Как мы дерзаем называться рождёнными от Бога, если рождение принадлежит исключительно Единородному? Здесь открывается великая тайна, непостижимая для рассудка, но ясная для веры: мы дети Божии не сами по себе, но во Христе. Не параллельно с Ним, не независимо от Него, но в Нём, через Него, посредством Него.

Наш дух погружён во Христа. И через это погружение, через это соединение, через этот мистический союз мы получаем то, что принадлежит Христу по природе: сыновство, божественную жизнь, причастие божественной природе (2 Пет. 1:4).

Писание использует четыре различных термина для описания этого чуда, и каждый из них освещает одну грань алмаза истины:

Творение – καινὴ κτίσις, новое творение (2 Кор. 5:17). Здесь акцент на радикальной новизне, на появлении того, чего прежде не существовало, на создании ex nihilo – из ничего ветхого творится всё нового.

Рождение – γεγεννημένος ἐκ τοῦ Θεοῦ, рождённый от Бога (1 Ин. 3:9; 4:7; 5:1, 4, 18). Здесь акцент на передаче природы, на сообщении божественной жизни, на том, что рождение даёт не внешнее усыновление, но внутреннее преображение.

Воскрешение – συνήγειρεν, воскресил вместе (Еф. 2:6; Кол. 2:12; 3:1). Здесь акцент на переходе из смерти в жизнь, на выходе из царства тьмы в царство света, на онтологическом скачке из одного порядка бытия в другой.

Усыновление – υἱοθεσία, усыновление (Рим. 8:15, 23; Гал. 4:5; Еф. 1:5). Здесь акцент на юридическом статусе, на даровании прав наследства, на том, что чуждые по природе становятся сынами по благодати, получая не только новую жизнь, но и новое положение в семье Божией, где они – не рабы, трепещущие перед Господином, но сыны, взывающие "Авва, Отче" с дерзновением детей, знающих свою неотъемлемую принадлежность к дому.

Мы остаёмся тварями – κτίσις, созданными, а не вечными, конечными, а не бесконечными, зависимыми от Бога, а не самодостаточными. Но мы – настолько удивительные твари, настолько парадоксальные существа, настолько беспрецедентное явление в истории космоса, что для описания нашей реальности недостаточно термина "творение" и приходится употреблять даже слово "рождение" – γέννησις, указывающее на передачу природы, на сообщение жизни, на участие в божественном бытии.

Мы – богочеловеки, но не автономно, не сами по себе, не параллельно с Христом, а во Христе, через соединение нашего духа с Его Духом, через погружение нашего существа в океан Его божественности. Христос есть Богочеловек по природе, по ипостасному единству двух природ. Мы есть богочеловеки по благодати, по мистическому союзу с Ним, по причастию Его жизни.

Здесь, в этой точке, в этом фокусе всего богословия, открывается цель христианской антропологии, её конечная задача, её практическое приложение: не описать устройство человека в категориях метафизики, не составить каталог его способностей и функций, но привести человека к самоосознанию, к узнаванию себя, к вере в истину о себе.

Вера – πίστις – это не слепое принятие недоказуемых догм, не иррациональный прыжок в темноту, не подавление сомнений волевым усилием. Вера есть согласие с реальностью, признание истины, выравнивание сознания с фактами. И первый, основополагающий, фундаментальный факт, с которым должно согласиться