Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

Страх разветвляется на тысячу подвидов, образуя целую систему тревог, фобий, опасений, беспокойств, каждая из которых защищает определённый аспект автономной самости. Страх болезней – ибо болезнь угрожает телу, тому инструменту, через который автономное "я" взаимодействует с миром; болезнь показывает хрупкость существования, напоминает о смертности, разрушает иллюзию контроля над собственным организмом. Страх разрушения образа себя – ибо автономное "я" существует не только в собственном сознании, но и в восприятии других людей; репутация, статус, то, что обо мне думают окружающие, становится частью самоидентификации, и угроза этому образу воспринимается как угроза самому существованию. Страх смерти – абсолютная и окончательная угроза автономии, полное уничтожение того конструкта независимого "я", которое пыталось утвердить себя вопреки смерти, забыть о смерти, отодвинуть смерть на задний план сознания, но она всегда возвращается, всегда напоминает, всегда маячит на горизонте как последний и неопровержимый аргумент против иллюзии самодостаточности.

И самое извращённое проявление падшего страха – страх страха, тревога о тревоге, метастрах, который питается самим собой, создавая замкнутый порочный круг невротического ужаса. Человек боится не только объективных угроз, но самого состояния страха, которое воспринимается как невыносимое, как катастрофическое, как то, что должно быть предотвращено любой ценой. "Ничего плохого происходить со мной не может, не должно. Я этого не вынесу. Я не должен тревожиться, ибо тревога невыносима" – вот основополагающее убеждение, формирующееся ещё в детстве, когда гипертревожные родители транслируют ребёнку послание: "Мир опасен, болезнь – катастрофа, трудные ситуации невыносимы, тревога ужасна, ты слабый и беспомощный, тебе нужна постоянная защита". Ребёнок, выросший в такой атмосфере, усваивает не просто конкретные страхи перед конкретными угрозами, но метастрах – страх перед самим фактом уязвимости, перед возможностью столкнуться с чем-то непредвиденным, перед необходимостью испытать тревогу. И вся последующая жизнь превращается в тотальную войну против возможности тревоги, в непрерывную попытку выстроить такую систему контроля, которая гарантировала бы, что тревога не возникнет.

Проследим механизм формирования невротического страха на конкретном примере. Человек собирается измерить артериальное давление – казалось бы, нейтральное действие, рутинная процедура, не несущая в себе никакой объективной угрозы. Но для души, сформированной в парадигме гиперконтроля и метастраха, даже это простое действие запускает каскад катастрофических сценариев. Автоматические мысли вторгаются в сознание подобно неприглашённым гостям, навязчивым, повторяющимся, неконтролируемым: "Буду волноваться. Поднимется ещё выше, а там инсульт или новый приступ. А этого быть не должно, это ужасно, катастрофа, я не выдержу и умру неудачником в молодом возрасте, а мои успешные друзья будут жить дальше". Обратите внимание на структуру этого потока мыслей: он движется от конкретного события (измерение давления) через серию "а что если" (поднимется, будет инсульт, не выдержу) к катастрофическому финалу (смерть, неудача, позор), причём каждое звено в этой цепи воспринимается не как возможность, не как гипотеза, но как неизбежность, как уже совершившийся факт, требующий немедленного реагирования.

Затем мысли становятся ещё более конкретными, детализированными, визуализированными: "Что будет? Как будет? И главное, справлюсь ли я, если начнётся тревога? Что значит справлюсь? Не упаду в обморок? Если померяют давление и отложат операцию, придут неврологи и психиатры успокаивать. И что? Это позор? Я глупо буду выглядеть?" Здесь страх перед объективной угрозой (инсульт) смешивается со страхом перед самим страхом (справлюсь ли с тревогой?) и со страхом перед разрушением образа себя (позор, глупо выгляжу). И финальная фантазия разворачивается в полном кошмарном великолепии: "Высокое давление, потеряю сознание, инсульт. Меня начнут таскать по больнице полуживого или мёртвого, парализованного. Позор. Что скажут люди, умер рано неудачником или парализовало и лежишь слюну пускаешь, полный неудачник. Это катастрофа, ничего хуже не может быть, это ужасно".

Обратите внимание: в этой фантазии страх смерти переплетается со страхом хуже смерти – страхом жизни в беспомощности, в зависимости, в унижении. Смерть воспринимается не как наихудший исход, но как позорный исход – "умер рано неудачником", то есть разрушение образа себя как успешного, контролирующего, самодостаточного человека оказывается страшнее самой смерти. А паралич – это даже хуже смерти, ибо это продолжение существования в состоянии полной беспомощности, где автономное "я" окончательно разрушено, где невозможен контроль, где приходится зависеть от других, где все видят твою немощь, твою слабость, твою неспособность функционировать как самодостаточное существо.

И что рождается из этого потока катастрофических мыслей? Заместительные автоматические мысли – глобальные оценочные суждения о себе, которые из конкретной ситуации экстраполируются на всю личность: "Я слабый, я не справлюсь, я неудачник, я беспомощный, я идиот, погубил себя своей же тревогой". Эти мысли не анализируются, не подвергаются критической проверке, но принимаются как факты, как истины о природе моего бытия, как окончательные вердикты о том, кто я есть. И эмоция, неизбежно следующая за этим каскадом мыслей, – тревога, тотальная, всепоглощающая, парализующая тревога, которая захватывает не только разум, но и тело: учащается сердцебиение, повышается давление (то самое, которого боялся!), возникает дрожь, потливость, затруднение дыхания, головокружение – все физиологические симптомы, которые затем интерпретируются как подтверждение катастрофы: "Вот, началось, давление поднялось, сейчас будет инсульт".

И что делает человек в этом состоянии? Он запускает защитное поведение – компульсивные ритуалы, призванные восстановить контроль, предотвратить катастрофу, успокоить тревогу: "Сдерживаю сердцебиение, глубоко дышу, смотрю в одну точку, чтобы не думать, меряю давление, пытаюсь расслабиться, пью таблетки". Но эти действия не устраняют причину тревоги, а лишь подкрепляют базовое убеждение: "Тревога невыносима, и я должен делать всё возможное, чтобы её избежать или устранить". Чем больше человек борется с тревогой, тем более могущественной она становится. Чем больше он пытается контролировать внутреннее состояние, тем более неконтролируемым оно оказывается. Чем больше он стремится к расслаблению, тем больше напрягается, ибо само стремление расслабиться превращается в новую форму контроля, а "если я чувствую полное глубокое расслабление, включается тревога о потере контроля".

Вот он, порочный круг невротического страха: гиперконтроль порождает тревогу, тревога требует ещё большего контроля, контроль усиливает тревогу, тревога подтверждает необходимость контроля – и так до бесконечности, или до полного истощения нервной системы, или до нервного срыва. Базовые убеждения, сформированные в детстве, определяют интерпретацию реальности: "Я уникальный и очень важный, ценный, единственный, но при этом слабый, маленький, беспомощный ребёнок. Ничего плохого происходить со мной не может, не должно. Я этого не вынесу". И из этих убеждений вытекают компенсаторные стратегии: "Я должен тревожиться, иначе плохое событие произойдёт. Мне нужно контролировать себя, чтобы всё время убеждать себя, что со мной всё в порядке. Через постоянный телесный скан и вопросы 'а вдруг', 'а если',