Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

бытию, превращают человека в заложника собственных ожиданий, в узника собственной концепции о том, как всё должно быть устроено. И когда реальность – как она неизбежно делает это, ибо не подчиняется человеческим фантазиям – не соответствует требованиям, человек погружается в страдание, в гнев, в отчаяние, ибо его воля столкнулась со стеной непокорной действительности и разбилась о неё в кровь.

Эти требования подобны пудовым гирям, привязанным к телу, – человек думает, что они дают ему устойчивость, что они держат его на земле, что без них он потеряет ориентацию и упадёт. Но на самом деле именно эти гири тянут его вниз, лишают его способности парить, превращают естественную лёгкость бытия в мучительную тяжесть существования. Он никогда не чувствовал подлинной свободы, подлинной лёгкости, ибо всю жизнь был обвешан этими требованиями к реальности, этими попытками согнуть мир под свою волю, этими бесконечными "должно" и "обязано", которые звучат в его голове как приговор, не подлежащий отмене.

Вот тут и вспоминается эпизод с Петром на водах Галилейского моря – эпизод, который обычно толкуют как урок о силе веры или об опасности сомнений, но который на самом деле открывает гораздо более глубокую истину о природе веры как отпускания требований и страха как цепляния за них. Христос идёт по воде в четвёртую стражу ночи, когда лодка учеников находится посреди моря, и волны швыряют её, ибо ветер противный. Ученики, видя Его идущим по воде, в ужасе кричат: "Это призрак!" Но Иисус говорит: "Ободритесь; это Я, не бойтесь." И тут Пётр, с той дерзостью, которая характеризует все его поступки, отвечает: "Господи! если это Ты, повели мне придти к Тебе по воде." Христос говорит одно слово: "Иди."

И Пётр идёт. Выходит из лодки – этой символической зоны безопасности, этого последнего оплота здравого смысла в безумии бури – и ступает на воду. И вода держит его. Он идёт по волнам навстречу Христу, нарушая все законы физики, все правила реальности, все требования здравого смысла. Пока он верит – пока его взгляд устремлён на Христа, пока его ум не занят анализом невозможности происходящего, пока его сердце не требует от реальности соответствия привычным законам, – он лёгок, он свободен, он парит над водой, которая не может его удержать именно потому, что он не требует от неё твёрдости земли.

Вера здесь функционирует не как психологическая установка, не как волевое усилие убедить себя в невозможном, но как отпускание тех самых пудовых гирь требований к реальности. Пётр не говорит воде: "Ты должна держать меня, ибо я принял решение верить." Он просто идёт, повинуясь слову Христа, не озабочиваясь вопросом о том, как это возможно, не требуя от физического мира объяснений, не цепляясь за законы гравитации как за последнюю опору здравомыслия. В этом отпускании требований и заключается лёгкость веры – человек оказывается не в ситуации падения, но в ситуации парения, ибо он перестал нагружать себя тяжестью собственных ожиданий о том, как должна вести себя реальность.

Он думал, что стоит на земле всю свою жизнь, что твёрдая почва под ногами – это норма, это данность, это то, что держит его в бытии. Но на самом деле он никогда не стоял на земле свободно – он всегда был привязан к ней этими гирями требований, этими цепями "должно быть так", этими кандалами прогнозируемости и контроля. И теперь, когда он отпустил эти гири, когда он перестал требовать от мира соответствия своим представлениям о возможном и невозможном, он обнаруживает, что может ходить по воде – не вопреки законам природы, но в послушании более высокому закону, закону слова Божьего, которое творит реальность, а не подчиняется ей.

Но как только – и здесь повествование становится пронзительно честным в своём психологическом реализме – как только Пётр "увидел сильный ветер", как только его внимание переключилось с Христа на обстоятельства, с слова на волны, с веры на анализ ситуации, он "испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня". В это мгновение вернулись все требования к реальности: "Вода не должна держать человека. Законы физики должны действовать. Ветер силён, волны высоки, я должен утонуть." И как только эти требования вернулись, как только железные гири снова привязались к его телу, он немедленно стал тяжёлым – не метафорически, но буквально, физически тяжёлым, и начал погружаться в пучину.

Вот где обнажается механизм веры и страха с клинической ясностью. Вера – это не тяжесть, но лёгкость, не усилие, но отпускание, не напряжение, но расслабление в руках Того, Кто держит всё. Страх – это требование к реальности вести себя предсказуемым образом, это попытка контролировать будущее, это отказ довериться Тому, Кто управляет всем. Пока Пётр верил, он был лёгок и мог идти по глади воды. Как только засомневался – как только вернул себе право требовать от мира соответствия законам физики, – он тут же стал тяжёлым и начал утопать, погружаясь в ту самую воду, которая секунду назад держала его как твёрдая земля.

Поэтому, когда мы отпускаем свои железные требования к реальности, когда мы перестаём цепляться за иллюзию контроля над будущим, когда мы даём Богу управлять миром – не в смысле пассивного квиетизма, но в смысле активного доверия Его мудрости и любви, – тогда мы получаем то "лёгкое бремя" Христово, о котором Он говорил: "Иго Моё благо, и бремя Моё легко" (Мф. 11:30). Это не метафора душевного комфорта, но буквальное описание онтологического состояния: вместо тяжести требований – лёгкость доверия, вместо падения в пропасть неопределённости – парение в воздухе благодати, не требующее твёрдой почвы под ногами, ибо держит не земля, но слово Того, Кто идёт по водам и призывает: "Иди."

Дитя на батуте знает эту лёгкость интуитивно, без богословских объяснений – оно не требует от реальности гарантий безопасности прежде, чем прыгнуть, не анализирует вероятность травмы, не строит защитные стены из прогнозов. Оно просто прыгает и падает, и взлетает снова, и это падение есть радость, ибо оно не нагружено требованиями к будущему. Взрослый утратил эту лёгкость, обвешав себя гирями ответственности, контроля, прогнозирования, требований. Вера возвращает её – не как возвращение в детство с его безответственностью, но как обретение той свободы, которая возможна только для зрелого духа, способного сказать: "Я не знаю, что будет завтра. Я не контролирую будущее. Я отпускаю свои требования к тому, как должен развиваться мир. Но я знаю Того, Кто держит всё в Своих руках, и этого достаточно."

И в этом отпускании – не