Антон Чехов - Полина Ребенина

Первым рецензентом повести стал критик В. Буренин из суворинского «Нового времени». Он увидел в Чехове продолжателя русской литературной традиции, в описаниях природы Чехов соперничает, по мнению рецензента, с Тургеневым. Он назвал Чехова «самым выдающимся молодым литератором современности». Буренин открыл полемику о художественном методе Чехова. Имя Чехова стало модным.

Осенью того же года Чехову произошло и официальное признание: он получил Пушкинскую премию академии в половинном размере – 500 рублей. Он, конечно, рад и пишет Григоровичу: «Премия для меня, конечно, счастье, если бы я сказал, что она не волнует меня, то солгал бы». Он знал, что Григорович «горой стоял за него в академии». Однако и здесь Чехов по врожденной деликатности и скромности старался свой успех преуменьшить. Уверял, что и другие могли бы премию получить: Короленко, например, если бы послал книгу. А в письме к Лазареву-Грузинскому есть даже фраза: «Все, мною написанное, забудется через 5—10 лет», – слова не совсем случайные. Чехов и позже говорил в том же роде («Меня будут читать 7 лет») и оказался таким же плохим пророком, как и насчет революции.

А дома, в дружной семье Чеховых, ликование было огромное. «Сестра… честолюбивая и нервная, ходит к подругам и всюду трезвонит». Про «мамашу», «папашу» и говорить нечего. «Мать и отец несут ужасную чепуху и несказанно рады». Павел Егорыч, по простоте душевной, наверное, надеялся, что сыну Антону теперь дадут орден и станут величать «ваше превосходительство».

Многие читатели полагали, что наиболее удачными были произведения Чехова, напечатанные у Лейкина в «Осколках» и у Суворина в его «Новом времени». Небольшие рассказы Чехова, написанные свежо и красочно, исполненные и лиризма, и тонкого юмора, дали ему славу и прозвище «русского Мопассана». За них-то ему и присудили половинную Пушкинскую премию.

Прослушав как-то свой «осколочный» рассказ, Антон Павлович сказал молодым писателям: «В одном отношении вы все должны быть мне благодарны. Это я открыл путь для авторов мелких рассказов. Прежде, бывало, принесешь в редакцию рукопись, так ее даже читать не хотят. Только посмотрят с пренебрежением. „Что? Это называется – произведением? Да ведь это короче воробьиного носа. Нет, нам таких штучек не надо“. А я вот добился и другим указал дорогу. Да это еще что, так ли со мной обращались! Имя мое сделали нарицательным. Так и острили, бывало: „Эх вы, Че-хо-вы!“ Должно быть, это было смешно. Требовали, чтобы я писал роман, иначе и писателем нельзя называться… Вам хорошо теперь писать рассказы, все к этому привыкли, а это я пробил дорогу к маленькому рассказу, меня еще как за это ругали…»

В том же 1888 году пишет Антон Павлович другой рассказ, связанный с воспоминаниями о жизни чеховской семьи в Трубе. Называется он «Припадок». Помещен в сборнике памяти Гаршина, незадолго перед тем погибшего. Это уже не юмористический, а печальный рассказ. Холодный ноябрьский вечер. Молодой художник и студент-медик уговорили студента-юриста, застенчивого и болезненного, заглянуть в веселые дома. Кончается это посещение нервным припадком студента. А происходит действие в известном тогда Соболевом переулке, сплошь состоявшем из притонов, вблизи от Грачевки, на которой в первое время после переезда ютилась семья Чеховых.

Рассказ мрачен, сам Чехов находил, что он «отдает сыростью водосточных труб». «Но совесть моя по крайней мере покойна: …воздал покойнику Гаршину ту дань, какую хотел и умел. Мне, как медику, кажется, что душевную боль я описал правильно, по всем правилам психиатрической науки».

Однако начало славы Антона Чехова не очень хорошо отзывалось на брате его Александре. К этому времени Александр тоже уже прочно связан с издательством Суворина, там печатается, и фамилия его тоже Чехов. Он тоже пишет рассказы и подписывается очень похоже. Один подписывается: Ан. Чехов, другой Ал. Чехов. В результате возникает мешанина и непонимание. После какого-то очередного рассказа Александра Суворин выговорил автору: «Писать и печатать плохие рассказы можно, но узурпировать чужое имя нельзя». Не сдержался, хотя очень помогал он в это время не только Антону, но и другим членам семейства Чеховых.

Конечно, Антон Павлович откликнулся вполне в своем дружелюбном, примирительном духе. В длинном, спокойном письме он утешает Александра: письмо Суворина писалось под минутным настроением, он, конечно, сам раскаивается и извинится. Подписываться своей фамилией Александр вполне может; рассказ его «очень неплохой», и вообще-то нет мерки, кто лучше пишет, кто хуже, «взгляды и вкусы различны». Через несколько лет все может и измениться, что же, и ему тогда просить разрешения у брата «расписываться Антоном, а не Антипом Чеховым?». А в конце письма он говорит то, что уже прочно угнездилось в душе бывшего «юмориста» Чехова. «Смертного часа нам не миновать, жить еще придется недолго», так что не обращай внимания, пустяки все это, мелочи литературные.

28. Самокритика

Параллельно с процессом самовоспитания происходила в душе Чехова и другая работа – самокритика. И хотя в конце 1880-х годов он из всех писателей своего поколения выдвинулся на первое место, но упорно продолжал утверждать в своих письмах, что в тогдашней русской беллетристике он, если применять к нему табель о рангах, на тридцать седьмом месте, а вообще в русском искусстве – на девяносто восьмом. Но, должно быть, и в этой цифре почудилось ему самохвальство, потому что вскоре, в письме к своему таганрогскому родственнику, он заменил ее еще более скромной.

Речь шла о композиторе П. И. Чайковском. «В Питере и в Москве он составляет теперь знаменитость № 2, – пишет Чехов. – Номером первым считается Лев Толстой, а я № 877». Чехов всегда и везде скрывал тяготы своего литературного подвига и никогда ни перед кем не обнаруживал того, как торжественно, сурово и требовательно относится он к своему дарованию. Один из самых глубоких писателей, он то и дело твердил о легковесности своего творчества. «Из всех ныне благополучно пишущих россиян я самый легкомысленный и несерьезный», – говорил он в 1887 году в письме к Владимиру Короленко. И это после того, как им были написаны такие проникновенные произведения, как «Счастье», «Дома», «Верочка», «Недоброе дело» и многозначительный рассказ «На пути», в котором тот же Короленко нашел глубокое понимание самой сущности скитавшихся по свету «русских искателей лучшего». Верный своей системе скрывать от других все громадное, тяжелое, важное, что связано с его литературной работой, он ни за что не хотел допустить, чтобы посторонние знали, что эта работа требует от него такого большого труда.

Удивительно, что самым нетерпимым, уничижительным критиком в отношении собственного творчества был сам писатель Чехов. Лучше всех, в деталях, подтвержденных многочисленными ссылками, это описывает Корней