Современные вопросы исламской мысли - Мухаммад Легенгаузен

утратил связь с тем, что действительно является благим и правильным. Макинтайр возлагает ответственность за коллапс западной этики на Просвещение. Большая часть книги посвящена критике различных аспектов мысли Просвещения: идей Юма, Канта, утилитаристов, эмотивистов, и современной либеральной политической философии, в особенности – ее разновидности, развитой Джоном Роулсом6. Макинтайр видит только два пути ухода от ошибок модернизма и либерализма: либо мы примем ницшеанский нигилизм, либо должны вернуться к аристотелевской этике. Однако, аристотелевская альтернатива – это не просто возврат к греческой или средневековой системе мышления. Для того, чтобы успешно ответить на критику схоластики со стороны Просвещения, мы должны вернуться к реформированному аристотелизму, созвучному современной науке. Это означает, что теос, или цель человеческой жизни не должны пониматься как определяемые биологией, скорее они измеряются размышлением об истории и человеческими практиками и традициями, развившимися на протяжении хода истории. Вторая половина книги After Virtue состоит из разбора этого исторически обоснованного аристотелизма и его развития как теории добродетели.

Релятивизм

Подобно Ницше, критиковавшему самонадеянность Просвещения, Макинтайр признает, что не существует абсолютной точки зрения, становлясь на которую, можно достичь абсолютных моральных истин. Каждый из нас должен рассматривать мир с своей собственной позиции в истории и обществе. Именно такая позиция позволила многим критикам After Virtue обвинить его в релятивизме или историзме, и во многом в ответ на эту критику была написана книга Whose Justice? Which Rationality?

Не в пример ницшеанцам и генеалогистам, как Макинтайр называет7 тех, кого часто именуют постмодернистами, он не принимает утверждения, что, поскольку мы ограничены нашими видениями, обусловленными историей и общественным положением, нам недоступны полная уверенность или абсолютная истина. Скорее, он считает, что человек в состоянии понимать соперничающие перспективы даже если одна не может быть переведена на язык другой. На основе этого понимания можно рационально оценить сильные и слабые стороны конкурирующих мировоззрений или идеологий.

В книге «Чья справедливость?» Макинтайр выводит дискуссию за пределы этики, которой он уделил центральное место в своей предыдущей книге After Virtue, обращаясь к основополагающим принципам рациональности, тем самым распространяя ряд положений своей этической мысли на эпистемологию. В книге «Чья справедливость?» развиваются две главные темы: во-первых, продолжение критики либерализма, начатое в предыдущей книге After Virtue, в сочетании с утверждением религиозной перспективы, и, во-вторых, здесь присутствует опровержение релятивизма в сочетании с утверждением значимости исторических соображений для оценки диспутов между традициями.

Когда две традиции мысли настолько различаются, что то, что считается очевидным или само собой разумеющимся в одной, считается сомнительным или непонятным в другой, сами принципы разума ставятся под вопрос. В современной западной мысли то, что часто считается принципами разума, есть то, что является непреложным для естественных наук и математики. Если мы хотим рассудить, является ли этот или иной (например, тот, который можно обнаружить в трудах мусульманских философов) взгляд на рациональность корректным, мы не имеем права обойти молчанием этот вопрос, используя в своей оценке как раз те принципы, состоятельность которых ставится под сомнение. Релятивисты считали такого рода противоречия неразрешимыми. Они утверждают, что мы застряли внутри наших мировоззрений, не будучи в состоянии вынести суждение относительно них. Макинтайр различает две формы релятивизма, которые он определяет как релятивистскую и перспективистскую. Релятивисты утверждают, что не существует рациональности как таковой, но только рациональность, соотнесенная со стандартами определенной традиции. Перспективисты утверждают, что ключевые верования традиции не должны считаться правдивыми или ложными, но представляющими различные взаимодополняющие друг друга перспективы видения реальностей, о которых они нам повествуют. Макинтайр считает, что и те, и другие неправы. Они неправы потому, что не могут принять абсолютный безвременный характер истины, и стремятся заменить ее тем, что обычно называется дозволенной утверждаемостью (warranted assertibility)8. Они считают, что лучшим из того, чего мы в состоянии достичь, является не истина, а право или дозволение высказывать различные утверждения в различных обстоятельствах.

Решение проблемы, как достичь абсолютной истины с исторически ограниченного положения, по Макинтайру заключается в предположении, что сама история может засвидетельствовать преимущество одной традиции перед другой относительно данного вопроса.

«Успешное преодоление эпистемологического кризиса дает возможность приверженцам определенной традиции исследования переписать ее историю в более осмысленном виде. И такая история данной традиции предоставит не только способ идентификации преемственности добродетелей, в которых эта традиция исследования выжила и достигла процветания как одна и та же (целостная) традиция, но также способ более точной идентификации той структуры оправдания, которая обосновывает любые притязания на истину внутри ее, притязания, которые есть нечто большее и иное, чем претензии на дозволенную утверждаемость. Понятие дозволенной утверждаемости всегда имела применение только в определенном времени и месте, в соответствии со стандартами, превалирующими на определенной стадии развития традиции исследования, и притязание на то, что то-то и то-то является дозволенно утверждаемым, таким образом, всегда должно содержать эксплицитное или имплицитное указания на такие времена и места. Понятие истины, однако, вневременно»9.

Макинтайр утверждает, что, поскольку традиция может оказаться не в состоянии преодолеть эпистемологический кризис, опираясь на собственные стандарты, релятивист неправ, полагая, что любая традиция всегда должна отстоять себя. Макинтайр далее утверждает, что имеют место такие случаи культурного взаимодействия, в которых в определенном отношении приходится признать превосходство чужой культуры, поскольку такое превосходство объясняет причину возникновения кризиса и не подвержено тем недостаткам, которые присутствуют в собственной культуре. Именно таким образом римляне смогли принять христианство, а иранцы – ислам. Каждый из народов видел, что его собственная традиция достигла кризисной точки, за которой дальнейший прогресс мог быть достигнут только принятием новой религии. Релятивисты утверждают, что одна традиция никак не может вступить в спор с другой традицией, «Но если бы было так, то не было бы оправданной причины, по которой стоит придерживаться точки зрения одной традиции, нежели другой»10. Напротив, Макинтайр утверждает, что вопрос о том, какой традиции придерживаться – отнюдь не вопрос частных предпочтений, и что интеллектуальная борьба всех, изменивших свою точку зрения относительно истинности частной интеллектуальной или духовной традиции является более, чем достаточным свидетельством того, что вопрос «На чьей ты стороне?» требует рациональной оценки, однако, в игру могут включиться и многие другие факторы. Возможно, здесь нашло отражение недолгое членство Макинтайра в коммунистической партии и последующее отвержение им марксизма и обращение в католицизм. Тот, кто принимает некоторую интеллектуальную позицию, должен спросить себя, может ли она адекватно ответить на критику, критику, которая может в итоге породить эпистемологический кризис. «Именно в аспекте адекватности или неадекватности их ответов на эпистемологический кризис традиции отстаивают или не могут отстаивать