Современные вопросы исламской мысли - Мухаммад Легенгаузен

Обзор книги «Чья справедливость? Какая рациональность?», каким я представил здесь до сих пор, может создать ложное впечатление, что книга состоит из в высшей степени абстрактных рассуждений о таких вопросах, как релятивизм, либерализм, рациональность и религиозные традиции. Такие рассуждения, несомненно, присутствуют между обложками этого тома, но большая часть книги – это история. Понятия справедливости и практической рациональности исследуются через их историческое развитие в четырех традициях: аристотелевской, августиновской, традиции Юма и современной либеральной. Книга разделена на двадцать глав, первая из которых – введение. Затем следуют семь глав, посвященных эволюции понятий справедливости и практической рациональности начиная с гомеровского периода, через Платона и кульминирующих в двух главах об аристотелевской концепции справедливости и практической рациональности. Затем следуют три главы об Августине и синтезе августиновского и аристотелевского мышления, предпринятом Фомой Аквинским. Пять последующих глав посвящены шотландскому Просвещению, завершаясь критикой Юма. Есть лишь одна глава, особо посвященная современному либерализму, и затем три главы, в которых делаются выводы.

Макинтайр заключает, что понятия справедливости и практической рациональности должны быть изучены посредством рассмотрения традиций, в которых эти понятия возникли. Но история, которую повествует нам Макинтайр, это не просто обзор того, что было сказано или написано в прошлом. Скорее, это – критическая история, в которой оцениваются победы и поражения, и даются уроки современному мышлению о соответствующих вопросах. Критика либерализма, например, не ограничивается главой, особо посвященной этому вопросу, но является темой, постоянно возникающей среди исторических дискуссий о более ранних традициях исследования вопроса. В результате история идей, рассматриваемых Макинтайром, есть не просто последовательность доктрин, взятых на вооружение, а затем забытых, но есть история того, как идеи становятся влиятельными, как они оказываются неправильно понятыми, реформируются и синтезируются с другими, в непрестанном процессе рациональной оценки, в котором сами критерии рациональной оценки принимают участие.

Именно здесь Макинтайра можно неверно принять за защитника историцизма, взгляда, согласно которому действительность находится вне пределов доступности человеческого разума, поскольку разум всегда оставался пленником предрассудков и других негативных последствий своего исторического положения. Эта разновидность историцизма считается происходящей от исключения упоминания об Абсолютном Разуме из философии Гегеля30, и довольно распространена среди философов двадцатого столетия. Ее различные версии отстаивали Дьюи, Рорти, Гадамер и Фуко. Но Макинтайр открыто отвергает историцизм как в гегельянской, так и в более недавних формулировках. И здесь наше обсуждение роли истории в работах Макинтайра возвращает нас к отрицанию релятивизма. В противоположность релятивистским историцистам, он считает, что именно посредством изучения истории рациональных дискуссий вечная истина открывает себя, и, более того, он утверждает, что этот подход к действительности защищал Фома Аквинский.

Макинтайр осознает, что будет оспорено то, что рациональное оправдание, согласно Аристотелю и Фоме Аквинскому, сводится к дедуцируемости из первых принципов, в случае производных предложений, и к самоочевидности этих первых принципов как необходимых истин. Макинтайр отвечает, что такое возражение не учитывает различия между рациональным обоснованием внутри науки и рациональным обоснованием наук. Только первый вид обоснования производится путем дедукции и самоочевидности.

«Рациональное обоснование в усовершенствованной на уке есть, несомненно, вопрос демонстрации того, как производные истины вытекают из первых истин этой частной науки, в некоторых случаях при поддержке дополнительных посылок; обоснование принципов подчиненной науки посредством исследования более высокой науки будет аналогично показательным»31.

В случае рационального обоснования наук как таковых, однако, этот метод является неадекватным, поскольку здесь мы сталкиваемся с несогласием в том, что является самоочевидным. Но перед лицом такого несогласия мы не должны отчаиваться, поскольку разум обладает способностью к диалектическому, также как и к дедуктивному рассуждению. Приведенная выше цитата продолжается словами:

«Первые принципы сами по себе диалектически обоснуемы, их очевидность заключается, в свете такой диалектики, в том, что они касаются дела как такового – например, какие атрибуты присущи сущностной при роде того, что составляет фундаментальный предмет рассматриваемой науки».

Далее, Макинтайр признает, что есть некоторые первые принципы, такие как логические отношения между целым и частями, которые любое разумное существо сочтет неоспоримыми. Но только этого не будет достаточно для создания необходимой основы дедуктивного обоснования наук. Самоочевидные принципы, признаваемые конкурентными традициями исследования, не будут достаточными для разрешения споров между ними. Для диспутов на таком фундаментальном уровне нет иной альтернативы, кроме исследования истории мышления обсуждаемого предмета, оценки видения, предлагаемого каждым из конкурентных методов исследования, и попытки найти место в собственной традиции для истин, сформулированных в конкурентной традиции.

Таким образом, в книге «Чья справедливость?» мы находим предложения для программы, которая может привести к развитию исламской мысли, и чье успешное завершение может выразится в возрождении и самоутверждении ее традиции исследования на международном рынке идей, равно как и в исламских центрах обучения, если будет на то Божья воля!

Нет необходимости говорить, что это – колоссальная задача, выполнения которой нам не следует ждать при жизни одного или двух поколений. Однако, есть причина для осторожного оптимизма. Первые шаги на этом пути в исламской мысли двадцатого столетия уже были сделаны такими учеными, как Шахид Мутаххари и Шахид Садр, которые показали, что исламская мысль достаточно богата и гибка, чтобы продемонстрировать свое превосходство над марксизмом. Несмотря на этот успех, требуется провести работу даже в отношении марксизма для углубления критики и тем самым охраны полученной территории. Следует также осуществить огромный объем исторического исследования относительно достижений, имевших место в исламских науках, и не только философии, но во всем спектре исламского мышления, от фикха до математики. Нам, например, необходимо понять, каким образом аристотелевское понимание практической рациональности и справедливости было трансформировано Ибн Синой не просто путем включения элементов неоплатонизма, но и тем, как доктрины Аристотеля были переформулированы в философии Фараби и затем восприняты Ибн Синой, и что и почему из этого наследия было изменено философами Сефевидского периода, такими как Мулла Садра. Такая работа требует скрупулезного текстуального анализа, и прекрасной исходной точкой может стать темы книги «Чья справедливость? Какая рациональность?» – то есть, понятия справедливости и практической рациональности. Макинтайр не рассматривал то, как исламская мысль рассматривает эти вопросы, но это – и не его сфера компетенции. Без знакомства с соответствующими арабскими текстами задача невыполнима. Это – задача для мусульманских ученых, и, если захочет Бог, они возьмутся за нее сами.

Что изучение работ Макинтайра дает мусульманам – так это пример того, каким образом знание истории идей может расширить понимание философских разногласий, и как это понимание может быть использовано для критики тех элементов западной культуры, против которых мусульмане также возражают. По всем этим вопросам напрашивается дальнейшее