Старость - Симона де Бовуар

доблестен сейчас». Он полностью отвергает прежние подвиги дона Дьега: он не признает за старостью ни достоинств, ни права на уважение. Для дона Дьега невыносима как раз мысль о том, что прошлое утратило силу, а власть принадлежит только настоящему: «На то ли поседел я в битвах и войне, / Чтоб пред концом моим терпеть бесчестье мне?»{47}

Старость, которая должна бы стать апофеозом жизни, посвященной верной службе, оказывается под угрозой: физическое ослабление грозит разрушить всю ее славу. Единственное прибежище — сын, в котором, поскольку он воплощает собой продолжение рода, отец может вновь найти самого себя. И хотя на миг в «Стансах» возникает колебание, Родриго немедленно принимает это отождествление: он будет мстить за честь отца, за честь предков и за свою собственную. Хотя феодальная мораль, выраженная доном Дьегом, сразу откликается в сердце Родриго, в личных чувствах к отцу он остается суров: «Называть его имя — пустословить без дела». Ни в зрелом мужчине, ни в юноше нет уважения к старости как таковой. Мстя за отца, Родриго в то же время его превосходит. Это он победитель мавров, опора королевства, герой. Король провозглашает:

Родриго нам теперь единственный оплот,

Надежда и любовь простых людей и знати,

Кастильи верный щит и ужас маврской рати.

И всё же, утратив статус «деятеля», дон Дьег продолжает играть значимую роль: он становится для сына мудрым советником. Именно он удерживает Родриго от отчаяния и направляет его на борьбу с маврами, чтобы вернуть королевскую благосклонность. Именно он уговаривает короля не спешить с приговором, давая Родриго время проявить себя. В конечном итоге Родриго и Химена, исполнив свой долг перед родом, склоняются перед волей короля. Так в воображении Корнель осуществляет мечту: дворянство и королевская власть примиряются благодаря заступничеству старого аристократа.

Роль посредника отведена также и старому Горацию. Он хранитель римского порядка так же, как дон Дьег — порядка феодального. Они сильно разнятся в том, что римский порядок не терпит индивидуализма; к началу трагедии передача власти совершилась спокойно, в согласии с установленным порядком, и для отца нет ничего унизительного в том, чтобы остаться в стороне от битвы, тогда как его сыновья идут сражаться. Он спокойно принимает то, что смысл и честь его жизни больше не в его руках, а в руках потомков. Однако если его сыновья изменят Риму, он пострадает и за Рим, и за самого себя, ибо ощущает себя причастным. И на самом деле между ним и Римом нет никакой дистанции: он воплощает в себе римские ценности, что придает ему почти священный характер. Не что иное, как этот почти сверхъестественный авторитет, позволяет ему добиться того, чтобы его сын был оправдан за убийство Камиллы: справедливость, к которой он апеллирует, — это абсолютная справедливость, перед которой склоняется даже мирская власть.

Корнель не только признал — пусть даже идеализированно — важную роль старика в общественной жизни; он также отстаивал за стареющим человеком право на любовь — в этом отношении, как мы видели, век его был полон колебаний. Корнелю было уже за 50 — возраст по тем временам почтенный, — когда он влюбился в актрису Дюпарк и посвятил ей несколько известных стихотворений:

Маркиза, я смешон пред Вами —

Старик в морщинах, в седине;

Но согласитесь, что с летами

Вы станете подобны мне.

Страшны времен метаморфозы,

Увянет всё, что расцвело, —

Поблекнут так же Ваши розы,

Как сморщилось мое чело. <…>

Среди грядущих поколений,

Где я признанье обрету,

Лишь из моих стихотворений

Узнают Вашу красоту{48}.

Известны также строки, опубликованные уже после смерти Дюпарк:

Я стар, прекрасная Исида, и эту хворь не излечить:

день за днем она тяжелеет, час за часом клонит к земле.

Смерть одна исцеляет ее. Но коль с каждым днем

я всё менее годен блистать в сиянье при Вашем дворе —

из дряхлости я всё ж плод один извлекаю:

на Вас я взираю спокойно, без страха и смуты в душе.

В трагедии «Серторий» Корнель изобразил муки старика, охваченного любовью. Он описывает физический упадок героя, его седины, венчающие «желтеющие морщины на лбу»[101]. Влюбленный герой робок, он дрожит:

Хоть полюбить тебя и старцу не зазорно.

Мысль о тебе прогнать я силился упорно

И убеждал себя, сгорая со стыда,

Что ждать взаимности смешно в мои года{49}.

В «Пульхерии» Корнель, которому уже было 66 лет, вновь анализирует чувства влюбленного старика. Как и Серторий, Маркиан упрекает себя за эти чувства:

Любви в моих годах прощенья нет,

лишь взглянешь на себя — и чувствуешь презрение;

И ненавидишь сам себя, и свой недуг,

открыть который ты боишься,

скрывать мученья больше, чем стерпеть.

Даже отказываясь от надежды, остаешься ревнивым.

…И малейший возврат к нашей юности

вливает в душу томление и горечь.

…Воспоминанье губит: взираешь на него

с яростью, признать я это должен.

…Душа моя, вяло зажженная пламенем,

узнала его лишь через мою ревность.

…Какое же мучение — любить столь прелестный образ

и быть наименее любимым среди стольких соперников!

Лояльный и сдержанный, Маркиан скрывает свою любовь от императрицы и сам побуждает ее выйти замуж за другого. В конце концов именно она предлагает ему формальный брак. Многие пожилые дворяне узнали себя в образе, в котором, по словам Фонтенеля, Корнель описал самого себя. Маршал де Грамон поздравил поэта: никогда прежде на сцену не выводили влюбленного старика, и он радовался, что Корнель осмелился на это; если же прототипом послужил он сам, то он тем более мог бы этим гордиться. Снисходительное отношение Корнеля к старикам объясняется его оптимистическим взглядом на общество; несмотря на свое происхождение, он сохранял антибуржуазные убеждения и восхищался союзом государства и аристократии, на который возлагал надежды[102].

Аналогичную точку зрения мы встречаем у Сент-Эвремона, который восхищался Корнелем и во многом разделял его взгляды. Он провел последние годы своей жизни в Лондоне — в изгнании после атаки на Мазарини, — где спокойно состарился: читал, писал и прежде всего предавался удовольствиям, которые ставил выше прочих, — беседам. Ученик Монтеня, он, подобно своему наставнику, не верил в то, что возраст сам по себе приносит мудрость: «Я утратил всякое влечение к пороку, но не знаю, обязан ли я этим изменением слабости изможденного тела или умеренности ума, ставшего мудрее, чем прежде. В моем возрасте трудно понять: страсти угасли сами собой или их утолила воля». Он всегда считал — вслед за Эпикуром, — что счастье, в сущности,