Старость - Симона де Бовуар

англосаксонскому фольклору. Я уже говорила о тех причинах, по которым нравы средневековой Англии поспособствовали популяризации этой истории. Вероятнее всего, Шекспир заимствовал сюжет из исторической пьесы «Leir», поставленной в 1594-м. Параллельную интригу, историю Глостера и двух его сыновей, он позаимствовал из «Аркадии» Сидни, романа о царе Пафлагонии. Но Шекспир вовсе не ограничился простым пересказом: в рамках драмы одного старика он выразил весь абсурдный ужас нашего существования. В начале пьесы Лир всё еще в своем уме, но сама его старость уже граничит с безумием. Оторванный от действительности, он легкомысленно и поспешно решает разделить королевство между дочерьми и доходит до глупости, требуя от них словесных заверений в преданности. Король, с самого детства привыкший к тому, что его расхваливают, верит утешительным речам своих двух старших дочерей; узколобый, упрямый и властный, он злится на Корделию, отказавшуюся участвовать в этом фарсе, и лишает ее наследства. Сами же старшие лицемерки осуждают своего отца, и их отношение ко всем тем, как говорит Гонерилья, «капризам, ссорам, мелким недовольствам, что слабоумье старика рождает»{46}, вполне определенное.

Вместе с тем слепота Глостера, который опрометчиво позволяет убедить себя в том, что его любящий сын Эдгар — негодяй, а сам доверяется предателю Эдмунду, подтверждает отношение Шекспира к старости: в ней он усматривает не мудрость, но безрассудство. Дочери обрекают Лира на скитания по враждебному миру, что напоминает историю Эдипа: старик — существо заброшенное и гонимое; ослепленный Глостер символизирует — подобно Гомеру, Эдипу и Велизарию — утрату, неизбежно сопровождающую преклонный возраст. Но именно в сошедшем с ума и лишившимся всего Лире воплощена трагическая заброшенность человека. В начале пьесы он напоминает всех остальных шекспировских героев, чья слепая страсть — будь то честолюбие, ревность или обида — толкает их на безумные и гибельные решения. Автор с внешне бесстрастной строгостью изображает его, как Макбета или Отелло; но в тот миг, когда лишения и мучительная растерянность открывают Лиру истину его положения, Шекспир отождествляет себя с героем, говоря его устами: «…Ты — тварь, как есть; неприкрытый человек — не более, как бедное голое двуногое животное, как ты. Прочь, прочь! Всё это взято взаймы! Расстегни мне здесь», — восклицает Лир, сдирая с себя одежды. Он желает подорвать прошлое, которое сокрыло его человечность за богатством и почестями, и ему видится новый порядок, такой, где человек бы начал с нуля, с младенческой наготы. Но уже слишком поздно. Лира поглощает безумие, где время от времени вспыхивают истины: эти озарения ослепляют, но уже ничем не могут ему помочь, ведь ему не суждено воплотить их в жизнь — у него больше нет времени. Античность и Средневековье наделяли безумцев некой святостью и пророческим даром. А поскольку старость часто граничит с безумием, в ней соединяются два противоречивых образа, укорененных в традиции: мудреца и сумасшедшего. Таким и предстает Лир: в нем вдохновение сплетено с безумием. Момент, когда он прикасается к возвышенному, становится и мигом его окончательного крушения. Наконец он прозревает — и к нему возвращается Корделия, однако заключить в объятия ему предстоит лишь ее труп. Сам он не видит для себя иного выхода, кроме смерти. Котт[96] справедливо сравнивает эту пьесу с «Концом игры» Беккета. Это трагедия старости в той мере, в какой она раскрывает тщетность наших страстей. Если финалом бытия оказывается растерянное бессилие, то и вся жизнь в этом свете оборачивается жалким предприятием.

Часто звучит вопрос: почему Шекспир написал «Короля Лира», то есть почему он воплотил в образе старика саму человеческую природу? Возможно, на этот замысел его натолкнуло трагическое положение стариков в городах и деревнях Англии. Тогда при Тюдорах разрушилась система маноров, безработица опустошила города и нищенство стало повсеместным, хотя — за исключением правления Эдуарда VI — его формально запрещали. Не исключено, что образ старого короля был навеян Шекспиру нищетой бездомных стариков, лишенных всего, растерянных, скитающихся по свету. Но важно и другое: герой Шекспира — это не тот герой, которого мы встречаем у Корнеля или Расина; он не ведет активной борьбы за некую цель, придающую смысл его существованию. Им движут слепые страсти, и вся его жизнь — «полный шума и ярости монолог идиота». Точка зрения старика — отрезанного от будущего, сведенного к чистой пассивности своих здесь и сейчас — подчеркивает этот абсурд с особой ясностью. Вполне закономерно, что Шекспир, изобразив человека рабом честолюбия, ревности и обиды, в какой-то момент пожелал показать его сокрушенным роком возраста. Личность, вовлеченная в действие, отказывается видеть мрачную сторону нашей двойственной природы: именно поэтому «Король Лир» из всех великих трагедий Шекспира был и наименее понят, и наименее принят.

* * *

В XVII веке власть по-прежнему принадлежит молодым. Единственным исключением среди монархов был Людовик XIV: даже в преклонном возрасте, находясь под влиянием стареющей мадам де Ментенон, он продолжал активно участвовать в делах государства. Начиная с Тридентского собора среди пап римских также стали преобладать старики. Церковь пришла в уравновешенное положение; противостоя силам децентрализации, Святой престол окончательно отождествил себя с самой Церковью. Он расширял свое влияние через духовные ордена — особенно иезуитов, — через богословов и сеть нунциатур, чему способствовало развитие постоянной почтовой связи. Контрреформация принесла папству невиданный престиж; от понтификов стали ожидать аскетического образа жизни: возраст придавал им святость, а также должен был укреплять их нравственную строгость. Расчет был и на консерватизм старости: от молодого папы 40 лет можно было ожидать рискованных инициатив; избранный в 70 или 75 лет — по крайней мере в теории — должен был оставаться верен образу, заранее в нем признанному, и не отклоняться от заданной линии. Из 12 понтификов, сменивших друг друга после Тридентского собора, двое были избраны в возрасте 53 и 55 лет, трое — в 60, двое — в 64, четверо — в 70, один — в 77. Позднее папы, равно как и члены Священной коллегии, почти всегда были престарелыми людьми.

XVII век во Франции был беспощаден к старикам. Общество оставалось авторитарным, абсолютистским. Взрослые, управлявшие этим обществом, не отводили в нем места тем, кто не принадлежал к их собственной категории, — старикам и детям. Средняя продолжительность жизни составляла от 20 до 25 лет. Половина младенцев умирала в течение первого года жизни; большинство взрослых — между 30 и 40 годами. Люди приходили в упадок очень быстро — из-за тяжелой работы, недоедания, антисанитарии. Тридцатилетние крестьянки уже выглядели как согбенные, морщинистые старухи. Даже короли, дворяне, буржуа, как правило, умирали между 48 и 56 годами. В публичную жизнь люди вступали рано — в 17 или 18 лет; продвижение происходило быстро. Сорокалетних уже считали стариками. Современники отвергали