Старость - Симона де Бовуар

радости не могли в свое время скрыть от меня печати порока на сладострастии; так и ныне пришедшая ко мне с годами пресыщенность не может скрыть от меня печати сладострастия на пороке. И теперь, когда оно больше не властвует надо мной, я сужу о нем точно так же, как тогда, когда пребывал в его власти. Энергично и тщательно стряхивая его с себя, я нахожу, что мой разум остался таким же, каким был в беспутные дни моей юности, — разве что ослабел и померк с приближением старости; и еще я нахожу, что, если он запрещает мне предаваться чувственным наслаждениям, заботясь о моем телесном здоровье, то и прежде он делал то же, заботясь о здоровье моего духа. Зная, что теперь он больше не борется за него, я не могу считать его более доблестным. Мои вожделения настолько немощны и безжизненны, что ему, в сущности, и не нужно обуздывать их. Чтобы справиться с ними, мне достаточно, так сказать, протянуть руку. И случись ему столкнуться с былым моим вожделением, он, опасаюсь, справился бы с ним не в пример хуже, чем раньше. Я не вижу, чтобы он занимался чем-либо таким, чем не занимался тогда, как не вижу и того, чтобы он стал проницательнее. <…>

И мне было бы досадно и стыдно, если бы оказалось, что убожество и печали моего заката имеют право предпочесть себя тем замечательным дням, когда я был здоров, жизнерадостен, полон сил, и что меня нужно ценить не такого, каким я был, но такого, каким я сделался, перестав быть собой… И моя житейская мудрость равным образом остается, возможно, на том же уровне, что и прежде; впрочем, она была гораздо решительнее, изящнее, свежее, жизнерадостнее и непосредственнее, чем нынешняя, — закоснелая, брюзгливая, тяжеловесная. <…>

Мы зовем мудростью беспорядочный ворох наших причуд, наше недовольство существующими порядками. Но в действительности мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие — и, как я думаю, худшие… И что-то не видно душ — или они встречаются крайне редко, — которые, старясь, не отдавали бы плесенью и кислятиной. Всё в человеке идет вместе с ним в гору и под гору».

В Монтене меня восхищает то, что он, отбросив утешительные, привычные клише, отказывается принимать любую утрату за прогресс, а простое накопление лет — за обогащение. Но в его случае есть один поразительный парадокс, который если и ускользает от него самого, то совершенно очевиден читателю: «Опыты» становятся всё богаче, ближе, оригинальнее и глубже по мере того как их автор стареет. Эти резкие, трезвые, прекрасные страницы о старости — он бы не смог их написать в 30 лет. Он говорит о себе как об угасшем, но как раз в этом состоянии оказывается на вершине. И всё же, возможно, Монтень не достиг бы этой высоты, не будь он так суров к самому себе. Всякая снисходительность размывает истину, а стареющий Монтень сумел ничем ей не уступить. Если он и движется вперед, то только оттого, что его отношение к себе и к миру становится всё более взыскательным; в результате читатель оказывается в непростой позиции: разделяет критику, но вместе с тем видит перед собой явный рост.

То, что именно говорит нам иконография Возрождения относительно представлений этой эпохи о старости, весьма туманно. Как и в Средние века, мы встречаем образы, выражающие народные воззрения. Но рядом с ними — живопись образованных мастеров, говорящих от своего имени: в какой мере в их творчестве звучит голос их времени?

В народе давно прижились изображения, сопоставляющие разные возрасты человека с временами года. Один из календарей той эпохи иллюстрирует месяцы сценами из семейной жизни: в ноябре отец изображен старым и больным, в декабре — уже умирающим. На других гравюрах встречается мотив «степеней возраста» — образ, дошедший до XIX века. Жизнь человека представлена в виде двойной лестницы: слева она поднимается, справа — идет на снижение, а между ними, наверху, находится площадка. На этой площадке изображен мужчина или супружеская пара в возрасте 50 лет; слева от подножия лестницы, у самой земли, стоит колыбель, из нее выходят фигуры младенца, ребенка, подростка, юноши, взрослого мужчины. Справа, ступень за ступенью, лестница спускается вниз: шестидесятилетний, семидесятилетний, восьмидесятилетний, девяностолетний. На нижней ступени, на том же уровне, что и колыбель, лежит столетний — прикованный к постели. Все персонажи одеты по моде своего времени. Под лестницей стоит Смерть с косой. Любопытно, что в этой схеме смерть в 100 лет представляется как нечто почти обыденное, хотя в реальности столь долгая жизнь была крайне редка. Но задача этих изображений — не передать подлинное течение жизни, а зафиксировать ее архетип. Пессимизм этих образов уходит корнями в христианскую традицию: человек, обреченный на скорбное снижение, должен думать о спасении даже в годы своей силы[89].

Тема возрастов жизни вдохновляла и живописцев. Обычно они изображали их в виде трио: юноша, зрелый мужчина и старик. Так, например, на полотне Тициана «Концерт» фигура пожилого — с бородой и лысеющей головой — всё еще выглядит бодрой и крепкой[90].

Одним из популярных сюжетов был Фонтан Молодости. В XV веке он вдохновил множество гравюр: на одной из них изображены старые женщины, которые прыгают в купальню — и, выйдя из воды, уже молодыми бросаются в объятия прекрасных юношей. В XVI веке миф оставался столь живым, что в 1512-м Понсе де Леон, организуя экспедицию, в ходе которой он открыл Флориду, отправлялся именно на поиски Фонтана Молодости. Сохранилось множество гравюр и картин, развивающих схожие темы. Один из самых известных примеров — работа Лукаса Кранаха Младшего: в центре изображена просторная купальня с купающимися обнаженными; слева к воде на телегах или на плечах мужчины подвозят стариков и старух, а справа они уже выходят — веселыми и помолодевшими; мужчины и женщины танцуют, играют, резвятся на лугах.

Среди произведений живописи эпохи Возрождения немало портретов стариков. Они сильно разнятся в зависимости от контекста. В ту эпоху состоятельные и почтенные старцы относятся к своей старости как к предмету гордости. В Италии многие из них обращаются к античной традиции: заказывают себе бюсты у Росселлино, у Мино да Фьезоле, и те изображают их такими, какими они хотели бы себя видеть. Папы позируют Рафаэлю, Тициану; дожи и венецианские патриции — Тинторетто; на этих портретах благородные седые бороды, умиротворенные лица. В композициях, вдохновленных Античностью или Библией, старики часто идеализированы. Но художники с неменьшим интересом выбирают и иные сюжеты — такие, где старость предстает в не самом