Старость - Симона де Бовуар

в начале XVI века Никколо Макиавелли лишь слегка перерабатывает Плавта. Никомако — семидесятилетний старик, у которого почти не осталось зубов. Влюбившись в Клицию, он решает выдать ее замуж за своего слугу, рассчитывая, что тот уступит ему девушку. К брачной ночи он готовится, приняв препарат сатирикон. В итоге его обводят вокруг пальца, и он раскаивается. Тема здесь прежняя: противопоставление благонравной жизни, подобающей старикам, и тех плотских желаний, коими они по-прежнему движимы. Его жена вспоминает, каким он был прежде, до увлечения Клицией, и с горечью описывает, как он изменился: «Прежде он был сама рассудительность и спокойствие. Время свое проводил он в неустанных трудах: вставал спозаранку, шел в церковь, распоряжался по дому; затем — если бывала нужда — отправлялся на площадь, на рынок, в присутственные места <…> приятственно обедал в кругу семьи, а отобедав — занимался с сыном, наставлял его, рассказывал назидательные истории о доблестных мужах и при помощи многоразличных примеров из античной и современной истории обучал его жизни; затем снова выходил из дома либо по делам, либо для честного и серьезного времяпрепровождения… Но с тех пор, как в голову ему вскочила эта напасть, он забросил все дела, имения стали приходить в упадок, торговля — хиреть. Стал поминутно на всех кричать, и безо всякой к тому причины; по тысяче раз на день куда-то бегает, сам не зная куда и зачем. Если заговариваешь с ним — не отвечает или отвечает невпопад»{40}.

А в одной из канцон, вплетенных в пьесу, говорится: «Сколь хороша любовь во цвете лет, / настолько не пристала / тому, кто пережил давно расцвет. / <…> Так что оставьте это молодым, / о старики, — они на вашем месте / Амуру больше чести / способны оказать, сомнений нет».

Театр Рудзанте куда более живой и оригинальный, — это театр борьбы. Об Анджело Беолько, который исполнял в своих пьесах роль Рудзанте и под этим именем вошел в историю, известно не так много. Он был незаконнорожденным сыном падуанского врача, воспитан в семье отца, позднее стал другом богатого патриция Корнаро, который ему покровительствовал. В «Речах» он решительно встает на сторону крестьян, бедняков, угнетенных, и эта симпатия пронизывает всё его творчество. Он не выводит на сцену стереотипные маски: даже сам Рудзанте — образ многоликий и изменчивый. Комедия «Пастораль» еще довольно традиционна. Старый пастух Милезио влюблен в нимфу и сокрушается о своем безумии. Та отвергает его, а он теряет рассудок, да так, что его считают мертвым: «О несчастный влюбленный, до чего ты дошел, до чего опустился? Безрассудная старость!»

В целом, однако, Рудзанте опирается на нравы и речь своей эпохи — в частности, на крестьян. Еще молодой, он обрушивается на стариков как на тех, чье богатство дает им возможность угнетать бедных. В комедии «Корова», написанной по мотивам «Ослов» Плавта, старик Плачидио никому не причиняет зла и потому изображен с некоторым снисхождением: он напоминает Деменета, но у него есть свои достоинства, он любит сына. Когда Плачидио обманывают и унижают, жена прощает его. Зато герой «Анконитанки» — восьмидесятилетний венецианец, разбогатевший на всем подряд, — осмеян без всякой жалости[87]. Циничный, распущенный, изнуренный болезнями, жалкий и смехотворный, он скуп, но еще более — похотлив: он готов выложить кругленькую сумму, чтобы купить себе куртизанку Доралию. Ослепленный тщеславием, он считает, что его любят. В конце его обманывает собственный слуга.

Во «Втором диалоге на грубом крестьянском языке» Рудзанте заходит гораздо дальше в гротескном изображении влюбленного старика: ни один автор не рисовал этот образ с такой нелицеприятной реалистичностью. Старик увел у Билоры жену — молодую женщину, которая по расчету соглашается жить с ним, ведь он очень богат. Но она жалуется: «Черт возьми, он почти болен. Всю ночь он кашляет, как больная овца. Он совсем не спит; каждое мгновение он всё хочет обнять меня, он покрывает меня поцелуями…» — «У него, наверно, больше воняет изо рта, чем из кучи навоза, — отвечает Билора. — От него на тысячу верст несет покойником; а в заду у него столько грязи, что ей необходимо выйти с другого конца, — не так ли?» В финале по законам комедии Билора отвоевывает жену — после того как избивает старика.

Отвращение к старости Рудзанте вкладывает в уста старика Туры в комедии «Пьована»: «Юность — как цветущий куст, в котором вьют гнезда и поют птицы; а старость — как тощий пес, уши которого облеплены мухами, и те жрут его заживо».

«Всё, что связано со старостью, гораздо больше подвержено бедам… Старость — это, по правде сказать, стоячее болото, в которое стекаются все гнилые воды, и нет у него другого выхода, кроме смерти. Хочешь зла человеку — скажи: да состаришься».

Почему в XVI веке на стариков так яростно нападали? В семьях отец уже давно не обладал властью римского pater familias — да и, строго говоря, высмеивают вовсе не его: объект насмешек — это богатый старик, осмелившийся соперничать с молодыми. Как и в прежние эпохи, старики из низших слоев общества литературе неинтересны. Следует еще отметить: дворянство, патрициат — вне удара: их власть и богатство берутся из божественного права. Установленная иерархия не подвергается сомнению. Возмущение же вызывает нувориш, буржуа, разбогатевший в одиночку. Если его дело процветает, то к старости он становится обладателем значительных средств: в глазах зрелого человека, трудящегося для того, чтобы выжить, и для молодежи, зачастую бедной, такое накопление богатств выглядит несправедливым; это вызывает зависть и ненависть; успех объясняется жадностью. И совершенно невыносимо, если старик покупает себе молоденькую девушку: молодой человек впадает в сексуальную фрустрацию. Он мстит, обличает «пороки» старости, он создает жестокие карикатуры — либо же высмеивает то, как в карикатуру превращается сам старик. И писатели, и публика здесь заодно. Этим объясняется и множество переработок образа Панталоне, и неослабевающий сценический успех этого образа.

Наряду с произведениями, в которых пожилые люди — и мужчины, и женщины — представлены как объекты, есть и такие, пусть немногочисленные, в которых старость включена в человеческое существование в качестве его неотъемлемой части. Так, один бранль, приведенный Жаком Ивером в «Весне», советует молодым людям наслаждаться лучшими днями, пока не пришла старость, поскольку та приведет за собой лишь грусть и сожаления:

Горе и ревность

селятся в седине,

и нежная отрада страсти

не знает столь тяжкой темницы.

О юность безумная,

чего же ты ждешь?

Ведь годы, что улетают,

уже не вернутся назад.

Огонь обернется в пепел,

где сожаленье дремлет.

В «Лете»