Старость - Симона де Бовуар

В «Кентерберийских рассказах» Чосер описывает злоключения старого купца по имени Януарий, который благодаря своему богатству женится на прелестной Мае — ей всего 20 лет. Оставаться страстным в брачную ночь ему помогает выпитый препарат.

Так пропыхтев до самого рассвета,

Хлебнул кларета он и, на кровать

Усевшись, стал супругу целовать

И громко петь с гримасою влюбленной.

Казалось, жеребец разгоряченный

Сидел в нем рядом с глупою сорокой,

Болтающей без отдыха и срока.

Всё громче пел он, хрипло голося,

А шея ходуном ходила вся.

Бог ведает, что ощущала Мая,

Его в одной сорочке созерцая

И в колпаке ночном. Я убежден,

Что ей не по душе пришелся он{33}.

Вскоре после этого Мая изменяет ему в комичной обстановке с молодым и красивым слугой. Как уже говорилось, похоть старика отталкивает — что бы тот ни делал. Боккаччо высмеивает его бессилие; у Чосера он добивается временной половой силы благодаря снадобью, но своим безобразием и нелепостью превращает физическую любовь в зрелище, внушающее отвращение.

Наряду с этим реалистическим пессимизмом, в Средневековье, по-видимому, существовал и своего рода пессимизм идеалистический. Об одном из его признаков, как мне представляется, свидетельствует значимость образа Велизария, которая возросла в XIV–XV веках, впоследствии он обрел широкую популярность[82]. После славной жизни, после побед над готами и возвращения Италии, после отказа принять корону Западной империи великий военачальник, спасший Византию, впал в немилость: в 562 году он оказался замешан в заговоре против Юстиниана, которому тогда было 80 лет; Велизария заточили в его собственном дворце, а всё имущество изъяли. Суд состоялся в 563 году. Согласно Феофану, который в конце VIII века переписал в своей «Хронографии» документы той эпохи, невиновность Велизария была доказана; его освободили, а имущество вернули. Легенда о его ослеплении и нищенстве появилась позднее: в XI веке неизвестный автор «Antiquités de Constantinople» — сочинения, изобилующего ошибками, — бегло упоминает, что Велизарию выкололи глаза и что он был вынужден жить подаянием. В XIII веке эту версию, несмотря на признание ее недостоверной, принимает грамматик Трецес — ученый, прославившийся в Константинополе своей эрудицией. Он изображает Велизария старым и слепым, просящим милостыню у ворот дворца: «Подайте монету Велизарию». Наказание ослеплением действительно было распространенной практикой в Византии, но нет никаких доказательств того, что Велизарий подвергся ему. Почему же этот образ утвердился?

Прежде всего можно задаться вопросом: каким образом эта легенда вообще распространилась так широко, что ее переняли все компиляторы Возрождения? Не стоит забывать о том, что в Средние века это происходило со всеми легендами; несмотря на затрудненные пути сообщения, население всё-таки было подвижным: с одного конца света на другой от купцов и паломников расходились истории, как правдивые, так и вымышленные. Их подхватывали бродячие артисты, которые, в свою очередь, постоянно взаимодействовали с клириками; а оттого не следует противопоставлять научное знание народной традиции; они взаимно обогащались за счет друг друга. К тому же в XIII–XIV веках число грамотных людей увеличивалось. Любое примечательное событие, даже выдуманное, быстро становилось народным достоянием.

Но интереснее другое: чем объяснить успех этой легенды? Связано это, вероятно, с тем, что средневековый человек охотно верил любым мрачным россказням. А история Велизария убедительно воплощала в себе бедствия преклонного возраста: немощь, зависимость, беспомощность и прежде всего тот крах, в который его ввергали жестокость и неблагодарность людей. Помимо того, с религиозной точки зрения эта трагическая история содержит поучительное послание; человек, достигший вершины славы и низвергнутый в нищету, являет собой живое воплощение «Суеты сует» из Книги Екклесиаста: на этой земле нельзя быть ни в чем уверенным; уповать следует только на Господа.

Античное время и Средние века мифически связывали старость со слепотой. Слепота символизировала изгнание, на которое человека обрекала чересчур долгая жизнь: возвышенный в своем одиночестве, старик становится духовно проницательным. Помимо мифологических корней, это воззрение питала и реальная ситуация: люди еще не научились оперировать катаракту, так что многие старики и в самом деле были незрячи.

Во Франции XV века сохраняется пессимизм прежних столетий. Взгляд, согласно которому сам мир находится в упадке, всё еще распространен. Жерсон уподобляет мир старцу, впавшему в бред, охваченному всевозможными иллюзиями и фантазиями. Эсташ Дешан видит в нем старика, впавшего в детство:

А ныне мерзок, вял и хмур,

Дряхл, алчен стал и сею злость:

Зрю лишь одних глупцов и дур…

Конец уж близок, так и есть…

Всё вкривь да вкось…{34}

Мысль о смерти становится как никогда навязчивой: «пляски смерти» множатся и становятся всё более жуткими. На фресках и миниатюрах изображают всю гадость трупов и падали. Проповедники противопоставляют эти образы обманчивым дарам юности. Человек — это всего лишь приговоренный к смерти, красота — не более чем обман. Одон Клюнийский с необычайной яростью описывает мерзость, сокрытую внутри человеческого тела: он называет его «мешком с экскрементами». Другие напоминают, что тело обречено на дряхлость, и беспощадно описывают всё ее убожество. То есть старика не считают другим, а отождествляют себя с ним; однако описывают его только снаружи, с той лишь целью, чтобы опорочить молодость и красоту. Поэты охотно принимают эти штампы. Эсташ Дешан видит в старости исключительно отвратительные страдания, увядание души и тела, нелепость, уродство; для женщин, по его мнению, старость начинается в 30 лет, для мужчин — в 50; к 60 годам не остается ничего, кроме как умереть. Оливье де Ламарш выражает дух своей эпохи, когда, вновь развивая давно затертую тему, обращается с мрачным пророчеством к юной красавице:

Эти нежные взгляды, глаза, для утехи рожденные, —

помните: их свет угаснет…

Ваша красота обратится в безобразие,

ваше здоровье — в темную хворь.

Пожилая женщина по-прежнему вызывает отвращение и насмешки. На южной башне собора Байё можно прочесть надпись, выгравированную в ту эпоху об Изабелле де Дувр. Автор сокрушается, что вместо сотни старух похоронена была лишь одна:

Quarte dies paschale erat

Que jacet hic vetule venimus exequias

Leticie diem magis amissise dolemus

quam centum tales si caderunt vetule[83].

Именно к этой традиции восходит Франсуа Вийон, когда в «Жалобах прекрасной Шлемницы» скорбит о том, что старость разрушает женское тело. Его предшественники были многочисленны, но он затмевает их всех. То, что плохая литература прячет за пустыми словами, он показывает без прикрас.

Вийон любил женское тело.

А женский лик, такой пригожий,

И тело свежее, как май…{35}

В поэме «Большое завещание» он с отвращением представляет себе, что тело это может