Старость - Симона де Бовуар

центральной фигурой новой религии становится Иисус. Понятие Троицы оказывается слишком трудным для восприятия; внимание сосредотачивается на образах Отца и Сына, а также на их взаимосвязи, и второй смещает первого. В апостольский период христианство прежде всего было религией Христа: оно не отрицает Отца, но на Сына ссылается куда чаще. Церковь — это «тело Христово». В евхаристии присутствуют его плоть и кровь, которые вкушает верующий. Месса, таинства — всё определяется через Сына. Мораль опирается на его учение. Именно его символически изображают фрески катакомб как Доброго Пастыря, как Орфея, спустившегося в ад, как агнца, феникса, рыбу (это слово в греческом языке образует акростих имени Иисуса). Его также изображают как безбородого мужчину со светлыми волосами. В храмах его образ воссоздают в виде мельницы, мистического винодельческого пресса, лозы, виноградной грозди, льва, орла или единорога.

Начиная с XI столетия превосходство Сына над Отцом утверждается со всё большей ясностью. Именно Христос становится центральной фигурой на церковных тимпанах: XII век его изображает во славе — как Царя царей. В XIII веке он очеловечивается. Появляются образы младенца Иисуса, но главное — распятого Христа, увенчанного терновым венцом. Художники воспроизводят каждый из эпизодов его жизни. Христос умирает в расцвете лет. А Предвечный Отец, который ранее находился вне возрастных категорий, теперь изображается как старец; его представляют похожим на ветхозаветных патриархов, в которых он узнавал свое подобие, поскольку именно им он поручал действовать. Постепенно его вытесняют в прошлое — к истокам мироздания и на далекий небосвод. Он превращается в Господа, во «Владыку сил небесных», столь же недосягаемого, как и феодальный сеньор в башне своего замка. Миниатюристы часто изображают его в иллюстрированных Библиях; его образ можно встретить и на народных религиозных изображениях. У него всегда седая борода. Но живописцы менее наивные создают его изображения поздно и редко[75]. Как правило, они ограничивались символом: из облаков появляется седая борода и рука, одновременно благословляющая и грозящая. В некоторых изображавших Троицу скульптурах можно увидеть Бога Отца в образе бородатого старца, поддерживающего сына. Все эти скульптуры и живопись лишь отражают суть той эволюции, которая в народных представлениях всё более решительно выводила Сына на передний план, оставляя Отца позади[76].

Что рассказывает нам о старости литература XII–XIII веков? Почти что ничего. Как и в прежние столетия, она едва ли проявляет к ней интерес. Там, где клирики таки упоминают о старости, их отношение остается отрицательным. Около 1150 года Гугон Орлеанский, предшественник голиардов — странствующих священнослужителей, воспевавших в своих стихах вино и любовь, — сочинил поэму, в которой после гимна радостям жизни он с горечью оплакивает ее увядание; на тот момент ему было 60 лет.

Богата была я, любима,

Средь равных — влиятельна, зрима.

А ныне годами влачима,

И смерть моя неотвратима.

Напоминая из XV столетия о воззрениях, широко распространенных в Средние века, «Великий собственник всех вещей» говорит нам: «Последнюю ступень старости на латыни называют senies, а по-французски у нее нет иного названия, кроме как vieillesse — старость. Старик весь — в кашле, мокроте и нечистотах, покуда вновь не обратится в пепел и прах, из коих был взят».

В 1265-м Филипп де Новар выделяет «четыре возраста», каждый из которых длится по два десятилетия. «Жизнь стариков — сплошной труд и скорбь», — утверждает он, приходя к выводу, что после 80 лет остается только желать смерти. Средневековье любило устанавливать соответствия между различными частями мироздания; так, «четыре возраста» соотносили с четырьмя стихиями и временами года. Народные календари также связывали месяцы с разными возрастами жизни. Поэма XIII века, которая переиздавалась в XIV и XV веках, комментирует это следующим образом:

Когда за сентябрем встает октябрь

и шестьдесят минуло тебе лет,

тогда ты стар, седины не скрывая,

и помнить должен:

время — путь к кончине.

Я уже говорила о том, что христианство так и не смогло проникнуть в народное сознание, уходившее своими корнями в язычество. Подтверждением тому служит фольклор. Иногда в немецком фольклоре, основную часть которого собрали братья Гримм, старик предстает как опытный человек, хранящий заветные тайны. Однако чаще всего он просто вызывает жалость.

Одна из записанных братьями Гримм сказок предлагает любопытную интерпретацию времен человеческой жизни. Господом и человеку, и животным было отведено по 30 лет; осел, собака и обезьяна попросили его сократить их долю на 18, 12 и 10 лет соответственно, поскольку столь долгая жизнь показалась им тяжким бременем; животные оказались мудрее человека: безрассудство этого существа, мнящего себя разумным, — излюбленная фольклорная тема. Человек не осознал, что за дар долголетия ему придется расплачиваться дряхлостью. Он попросил Бога продлить ему жизнь и получил к своим годам 18 лет осла, 12 лет собаки и 10 — обезьяны. «С той поры человек живет семьдесят лет. Первые тридцать лет — цветущие годы — проходят быстро. Тогда он и здоров, и весел, и работает охотно, и наслаждается жизнью. Затем следуют восемнадцать лет ослиного века: тяжести наваливаются на плечи, он таскает на себе мешки с зерном для других, а пинки и удары нередко служат ему вознаграждением. Затем наступают двенадцать лет собачьего века, когда и он слоняется по углам, ворчит и, не имея зубов, не может никого укусить. А как минут и эти годы, десятилетний обезьяний век заканчивает его жизнь: человек становится слабоумным и глуповатым, занимается пустяками и является посмешищем даже для детей»{31}. Итак, если людская старость и длится дольше и мучительнее, чем у животных, то виноват в этом сам человек: на страдания его обрекла собственная бездумная жадность.

В этих сказках старая женщина — уже тем подозрительная, что она женщина, — всегда оказывается зловещим существом. Если же ей и случается совершить добро, то исключительно из-за того, что ее тело — лишь маска, и, сбросив ее, она предстает в облике юной и прекрасной феи. Настоящие старухи, как и у римских поэтов, — это ведьмы, людоедки, создания злые и опасные. Мизогиния Средних веков находит выражение во всех образах старых женщин, которые мы встречаем в литературе, — от героинь фаблио, особенно «Как противница скромницу осрамила» («La Male Femme qui conchia la prude femme»), до Старухи из «Романа о Розе». Мы уже видели, что в деревнях и небольших городах именно старух изгоняли или символически убивали, дабы отвести старость от общества. В Руссильоне, к примеру, символом Великого поста становилось чучело в виде старухи, прозванной patorra, у которой было семь ног (по числу недель поста), и в Пасхальное воскресенье ее предавали огню.

Следует, кстати, заметить, что, как среди мужчин, так и среди женщин, глубокие старцы встречались