Старость - Симона де Бовуар

Овидий был одним из тех, кто видел в ходе времени и старости разрушительную силу: «Время — свидетель вещей — и ты, о завистница старость, / Всё разрушаете вы; уязвленное времени зубом, / Уничтожаете всё постепенною медленной смертью»{24}.

Никто не описывал безобразие старости столь беспощадно, как Ювенал. В «Сатире десятой» он предостерегает людей от безрассудных желаний: одним из таковых является желание долгой жизни:

Но непрестанны и тяжки невзгоды при старости долгой.

Прежде всего безобразно и гадко лицо, не похоже

Даже само на себя; вместо кожи — какая-то шкура:

Щеки висят, посмотри, и лицо покрывают морщины

Те же, какие себе в тенистых долинах Табраки

Чешет на дряблых щеках престарелая мать-обезьяна. <…>

Все старики — как один: всё тело дрожит, как и голос,

Лысая вся голова, по-младенчески каплет из носа,

И безоружной десной он, несчастный, жует свою пищу:

В тягость старик и себе самому, и жене, и потомству,

Даже и Коссу-ловцу он и то отвращенье внушает.

Нёбо его притупилось, — не та уже радость от пищи

Иль от вина; и давно позабыты им женские ласки. <…>

Этот болеет плечом, тот — ляжкой, коленями — этот;

Тот потерял оба глаза и зависть питает к кривому. <…>

Вот наказание долго живущим: влачить свою старость

При беспрестанных семейных потерях, во многих печалях,

Средь постоянного горя и в траурных черных одеждах{25}.

Биологический упадок, болезни, увечья — ничто в этом образе не скрашивает отчаяния старости. Ювенал завершает свое описание мыслью, которую до него еще никто не высказывал: стареть — значит видеть смерть близких, быть обреченным на утрату и скорбь[67].

Латинские поэты с особой жестокостью обличали уродство стареющей женщины. Гораций в «Эподах» с отвращением описывает старуху, обезумевшую от любви. Не более нежен он и к ведьме Канидии. Внешность пожилой женщины омерзительна: «…в твоем / один чернеет зуб во рту, старушечий / иззубрен лоб морщинами <…> грудь, обвисшая / как вымя лошадиное…». Или: «Дряхлое вонью какой и слякотью гадкой польется / тело»{26}. Овидий в «Скорбных элегиях» с жестокой, но печальной откровенностью предвосхищает облик некогда любимой женщины[68]; он говорит Перилле: «Вскоре морщина пройдет по постаревшему лбу. / Руку на эту красу поднимет проклятая старость — / Тихо подходит она, поступь ее не слышна. / Скажет иной про тебя: красива была! Огорчишься, / В зеркало взглянешь — его станешь во лжи обвинять»{27}. Он рисует и более суровый портрет колдуньи Дипсады, старой сводни, которая при помощи чар «оскверняет целомудренную любовь». Акантида, на которую обрушивается Проперций, — тоже отталкивающая старуха-сводня: «Ну, а сама-то она кожа да кости была… Меж дупловатых зубов с кровью сочилась слюна». Марциал в своих эпиграммах безжалостен ко всем старикам, особенно к женщинам: «Хоть прожила ты, Ветустилла, лет триста, / Зубов четыре у тебя, волос пара…», «Пахнет Таиса так зло, как будто валяльщика скряги / Старый сосуд, что разбит вот на средине пути. <…> Пуще сосуда, где весь порче подвергся рассол». Поскольку с мужской точки зрения предназначение женщины — быть объектом желания, то состарившись и утратив внешнюю привлекательность, она теряет и свое социальное место: становится monstrum, вызывающим отвращение и даже страх; подобно тому, как у некоторых примитивных народов считалось, что женщина, выпавшая из человеческой категории, обретает сверхъестественную природу: она — ведьма, чародейка, наделенная опасной силой.

Несмотря на все эти выпады, именно против стариков-мужчин чаще всего направлена сатира — против тех, кто обладает властью и богатством. Чтение греческих и римских авторов подтверждает то, что было сказано в начале этой главы: в их произведениях нет места пожилым людям, лишенным социального веса[69]. Под вопросом находится власть, сосредоточенная в руках старшего поколения. Отношение зрелых мужчин к этому поколению двойственно: они опираются на него, дабы сохранять порядок, выгодный их классу; они уважают священное право собственности богатого старика. Но тот статус, который они же институционально придают пожилому человеку, вызывает у них зависть, а в повседневной жизни — ненависть к тем, кто этим статусом пользуется.

Греческая трагедия окружает стариков почти сверхъестественным ореолом; у римлян всё иначе. И у тех и у других комедиографы, поэты-сатирики разоблачают контраст между экономическими и политическими привилегиями пожилых людей и их физическим упадком: они возмущаются — вместе со своей публикой — тем, что этим человеческим отбросам позволено обсуждать дела, вершить суд, управлять государством, править в семье. В «Плутосе» Аристофана старики, идущие в народное собрание решать судьбу Республики, едва волочат ноги.

Прежде всего именно молодежь считает несправедливым тот факт, что немощь пожилых людей никак социально не наказывается. Публика Плавта рукоплещет, даже когда симпатичных стариков умудряются обхитрить их собственные сыновья. Цецилий утверждает, что молодые люди ненавидят стариков. Лукиан говорит, что старик — это предмет насмешек молодежи. Несомненно, молодежь воспринимала власть старших с завистью, обидой и ненавистью. Вся ярость Ювенала становится понятной, если предположить, что в ней выражается общее настроение. Цицерон называет «предрассудками» представления о недостатках старости, но и сам признает, что обычно ее ненавидят. Нелепая для авторов комедий и их публики, для поэтов старость — разрушительная и пугающая сила. Моралисты, которые пытаются защищать старость, делают это по собственным политическим соображениям. Аристотель же, чьи интересы затронуты не были, нарисовал ее мрачный портрет.

* * *

Два события знаменуют собой закат античного мира: торжество христианства и вторжение варваров. Каково было положение стариков у последних? Свидетельства, которыми мы располагаем, крайне скудны. В мифологиях мы вновь сталкиваемся с мотивом межпоколенческой борьбы, которая кончается поражением старших. Так было в скандинавских странах. Согласно исландским поэтам и сказителям, в начале вселенной была ледяная глыба. Из нее произошло первое живое существо, великан Имир; пока он спал, у него под левой подмышкой выросли еще один великан и великанша. Изо льда возникла также корова, которая, вылизывая льдину, высвободила еще одно живое существо, божество по имени Бури. У Бури родился сын Бор, который женился на Бестле, дочери пары, появившейся из Имира. Бор и Бестла дали жизнь еще трем богам — Одину, Вили и Ве. Они убили Имира, а остальные великаны были потоплены в его крови; спаслись лишь Бергельмир и его жена. В конце концов боги воцарились в созданном ими мире.

Германская мифология также утверждает превосходство молодости, рассказывая о сумерках богов. После долгого господства над миром старые боги во главе с Одином вступили в великую битву с молодыми божествами. Последние одержали победу, старые