Старость - Симона де Бовуар

Он неоднократно настаивает на обязанностях детей по отношению к своим престарелым родителям: следует обращаться к ним с почтением, оказывать им поддержку — как материальную, так и личную. Мертвым предкам воздается культ; но и живой предок уже обладает священным статусом: «Мы не можем иметь никакого предмета поклонения, более достойного уважения, чем престарелый отец, или дед, или престарелая мать, или бабка».

Философия Аристотеля приводит к совершенно иным выводам. Душа для него — не чистый разум; она есть даже у животных и необходимо связана с телом; человек существует исключительно как единство души и тела: душа есть форма тела, а потому страдания последнего затрагивают всё человеческое существо. Чтобы старость могла быть счастливой, тело должно оставаться в целости и сохранности. «Хорошая старость — старость поздно наступающая и вместе беспечальная: не имеет счастливой старости ни тот, кто старится рано, ни тот, чья старость, поздно наступая, сопровождается страданием, — пишет он в „Риторике“. — Хорошая старость является следствием как хороших физических качеств человека, так и благоприятной судьбы…»{16} В «Этиках» Аристотель соглашается с тем, что мудрец умеет с достоинством переносить удары судьбы. Тем не менее для блага душевного необходимы и телесные, и внешние блага. Он полагает, что человек развивается вплоть до 50 лет. Лишь по достижении определенного возраста он приобретает phronesis, эту благоразумную мудрость, позволяющую действовать справедливо, и накапливает опыт, передать который невозможно, поскольку он был прожит — он не абстрактен. Однако затем телесный упадок влечет за собой и упадок всей личности. В «Риторике» Аристотель рисует молодость в ярких, светлых тонах: она тепла, пылка, благородна, тогда как старость представляется ему полной противоположностью этого: «…так как они прожили много лет и во многом были обмануты и ошиблись, так как бóльшая часть [человеческих дел] оказывается ничтожными, то они ничего положительно не утверждают и всё делают в меньшей мере, чем следует». Они осторожны, нерешительны, робки. «Они злонравны, потому что злонравие есть понимание всего в дурную сторону. Они подозрительны вследствие своей недоверчивости, а недоверчивы вследствие своей опытности». И в любви, и в ненависти они холодны. Они мелочны, ибо жизнь унизила их. Им недостает щедрости. Они эгоистичны, боязливы, сухи. Они бесстыдны: им нет дела до чужих мнений. «И они более живут воспоминанием, чем надеждой…» Они болтливы, а разговоры их всегда о прошлом. Их гнев пылок, но бессилен. Они кажутся умеренными, но это потому, что страсти их ослабели и подчиняются выгоде. Они живут для полезного, а не для прекрасного. Они доступны состраданию, но не вследствие своего человеколюбия, а из-за бессилия. Они ворчливы, они разучились смеяться.

Особенно интересной в этом описании, основанном не на отвлеченной гипотезе, а на широких и точных наблюдениях, является мысль о том, что опыт — фактор не развития, но упадка. Старик — это человек, который провел долгую жизнь, заблуждаясь, и этот факт не может дать ему никакого преимущества над более молодыми людьми, которые не успели наделать столько же ошибок.

Также в «Политике» Аристотель критикует герусию спартанцев: «Неладно у них обстоит дело и с властью геронтов. Если они — люди порядочные и благодаря воспитанию обладают качествами, присущими совершенному человеку, то всякий немедленно признает их пользу для государства, хотя бы даже возникло сомнение, правильно ли то, что они являются пожизненными вершителями всех важных дел, ведь как у тела, так и у разума бывает старость. Но если геронты получают такого рода воспитание, что сам законодатель относится к ним с недоверием, не считая их совершенными мужами, то герусия не безопасна для государства»{17}. Он упрекает геронтов в том, что они легко поддаются коррупции и действуют во вред общественному благу. Взамен он советует отвести старикам место в жречестве: от них достаточно будет мудрых советов и справедливых суждений.

Аристотеля его понимание старости приводит к мысли о необходимости отстранения пожилых людей от управления, поскольку он рассматривает их как ослабленных. Кроме того, его политический взгляд, радикально отличающийся от платоновского, предполагает правление не интеллектуалов, но полиции; идеально было бы, если б все граждане обладали высокой добродетелью и поочередно управляли и подчинялись. Но это всего лишь недостижимый идеал. Учитывая же реальность, Аристотель полагает, что наилучшая форма государственного устройства — та, что сочетает в себе демократию с достаточным элементом олигархии. Право на власть, по его мнению, должно принадлежать среднему классу, обладающему воинской добродетелью: именно ему предстоит охранять порядок. Но военные — это люди молодые или в расцвете сил. В рядах стражей города нет места старикам. Таким образом, как по психологическим причинам, так и в соответствии со своей социальной теорией, Аристотель отводит старикам место вне политического управления.

Мрачное отношение греков к старости сохраняется и в I веке н. э. у Плутарха. Он знал ее не понаслышке: прожил до 80 лет. Будучи философом, моралистом, а в конце жизни став весьма набожным человеком — он был жрецом в Дельфах, — Плутарх представляет собой фигуру, связанную с тем, что принято называть средним платонизмом. Однако в данном случае он ближе к аристотелевской строгости, чем к платоновскому оптимизму. Старость он сравнивает с печальной осенью[58]: «Осень — это как бы старость в чередовании времен года: влажность еще не пришла, а тепло уже не имеет полной силы: и вот эти проявления и сухости, и охлаждения ослабляют сопротивляемость тела болезням. А душа с неизбежностью следует за телом, и более всего при застывании дыхания затуманивается способность провидческая, как потускневшее зеркало: ничего ясного, расчлененного и внятного не воспроизводит она в своих образах, оставаясь мутной, тусклой и приглушенной».

Этот пессимизм продолжается у Лукиана вплоть до II века н. э.[59] В одной эпиграмме он обращается к пожилой женщине: «Волосы крась, если хочешь, но старости ты не закрасишь. / Снова разгладить тебе этих морщин не дано. / <…> Минуло всё. Не безумствуй! Не смогут и все притиранья / Старой Гекубе вернуть юной Елены красу»{18}. В «Разговорах в царстве мертвых» он, как и Еврипид, удивляется тому, с каким упрямством старики цепляются за жизнь. В нескольких местах он рисует их жестокий портрет: «…дряхлый старик, с тремя сохранившимися зубами во рту, почти слепой, — четыре раба должны его поддерживать, — с насморком в носу, с глазами, полными гноя, ничего приятного не знающий, какой-то живой труп, посмешище для всех молодых»{19}.

Вновь — несчастный, немощный старик, практически мертвый, вызывает не жалость и не ужас, а смех. И мы уже знаем почему.

Греческая иконография не противоречит литературной традиции. На вазах V века и более позднего времени