Старость - Симона де Бовуар

увековечившим их любовь. Вознаграждена была их добродетель, а долголетие в этом мифе — победа над смертью, причем победа весьма хрупкая: для окончательного спасения от смерти необходимо совершенное Зевсом чудо. В мифе о Тиресии устанавливается связь — и этот мотив мы встретим не единожды — между старостью, слепотой и внутренним светом. Тиресий был ослеплен по воле Геры, однако взамен получил от Зевса дар пророчества, и все его предсказания были безошибочны. Подобным образом греки представляли себе и старость слепого Гомера: и поэтическое, и пророческое вдохновение тем сильнее, чем в меньшей степени для человека существует внешний мир. Но наиболее показательные легенды связаны с Тифоном и Эсоном. Первая из них отражает убежденность греков в том, что дряхлость — зло более ужасное, чем сама смерть. Выпросив для своего возлюбленного бессмертие, Эос забыла упомянуть о вечной молодости; он увядал несмотря на то, что она кормила его амброзией; одинокий и несчастный, он настолько сморщился и усох, что боги, смилостивившись, сделали его цикадой. История Эсона, его омоложение с помощью волшебства, совершенного его невесткой Медеей, воплощает древнюю мечту о вечной молодости. Этот миф является зеркальным отражением истории Тифона: бессмертие без юности — ничто; и напротив, именно вечная молодость стала бы высшим благом для человека. В греческих мифах упоминается несколько фонтанов — источников вечной юности, из которых самым известным был Канатос, находившийся недалеко от города Нафплион.

Каково же было реальное положение стариков в Греции? Если вплоть до относительно недавних времен, и не только в Спарте, от слабых или уродливых младенцев избавлялись, то оснований предполагать для стариков ту же судьбу у нас нет. Согласно семантике, кажется, что в глубокой древности понятие чести было тесно связано с представлением о старости. Слова géra (γῆρας, «старость») и gérôn (γέρων, «старик») означали не только преклонный возраст, но также привилегию старшинства, право первенства и место в совете. В своем исследовании «Курои и Куреты» Анри Жанмер, исследуя следы архаической греческой культуры, приходит к тому же выводу: древние институты связывали честь со старостью. В героический период правитель города, царь, опирался на совет старейшин, но, согласно Гомеру, их роль была лишь консультативной. Иногда царь поручал им осуществление правосудия: их решения, впрочем, далеко не всегда были мудры, а их ошибки могли повлечь за собой стихийные бедствия.

Тем не менее, по Гомеру, старость связана с мудростью, и она воплощается в образе Нестора — верховного советника, чей жизненный опыт, красноречие и авторитет были признаны всеми. Однако физически он уже был ослаблен. И не он ведет греков к победе. Лишь человек в расцвете сил мог придумать хитрость, более действенную, чем любые традиционные стратегии. Одиссей значительно превосходит и Нестора, и своего отца Лаэрта, который уступил ему власть. Точно так же Гектор затмевает своего отца Приама. Можно предположить, что в эпоху, когда Греция была еще феодальным обществом, старики играли скорее почетную, чем действительную роль. Дабы прогнать женихов, Одиссею потребовалась сила собственных мускулов, в то время как Лаэрт, слабый и дряхлый, был вынужден терпеть их присутствие. С тем же самым мы столкнемся на примерах Средневековья: когда собственность не гарантирована стабильными институтами, но должна завоевываться и защищаться оружием, старики оттесняются на второй план; в такой системе власть принадлежит молодым, именно они обладают реальной силой. Кроме того, Гомер насмехается над демогеронтами, старейшинами Трои. Он говорит о «проклятом пороге старости». В одном из приписываемых ему гимнов Афродита заявляет: «Боги тоже ненавидят старость».

В VII веке колонизация нового мира приводит к экономической революции. Источником богатства становится не только земельная собственность, но также и ремесло, торговля, деньги. Аристократия меняет свой облик. Класс, стоявший ниже нее, демиурги — то есть ремесленники, независимые труженики, — начинает обогащаться. Полис оказывается под властью плутократии. Монархия либо упраздняется, либо сохраняет лишь почетный статус. Полис остается небольшим и малонаселенным: от 5000 до 10 000 граждан, не считая рабов и метеков, лишенных политических прав. Его политическое устройство принимает различные формы, видоизменяясь по мере того, как богачи становятся богаче, бедняки — беднее, а классовая борьба обостряется. Будь то олигархия, тирания или демократия — во главе государства всегда стоит совет. Весьма показательно, что в олигархиях — неизбежно авторитарных и консервативных, поскольку власть стремится удержать богатое меньшинство, — такие советы всегда назывались герусиями, советами старейшин. В них вступали в пожилом возрасте и оставались до самой смерти. Так было в Эфесе, Кротоне, на Крите, в Книде и во многих других городах. В Элиде насчитывалось 90 геронтов; в Коринфе — 80. Олигархии не допускали молодых людей до важных магистратур. Смыслом было сохранить установленный порядок: честолюбие молодых и их склонность к инициативе вызывали опасения.

Старость, таким образом, во многих древнегреческих полисах считалась достоинством. Но как индивидуальная участь она не вызывала симпатии: мы знаем об этом из поэтических свидетельств.

Буркхардт заметил, что у греков «старость занимает особое место среди всех жалоб на земное бытие». В чувственной и гедонистической Ионии жрец из Колофона Мимнерм, писавший около 630 года до н. э., выражал чувства своих сограждан; он воспевал удовольствия, молодость, любовь и ненавидел старость: «Что за жизнь, что за радость, коль нет золотой Афродиты!» Он сочувствует Тифону: «Вечную, тяжкую старость послал [ему] Молневержец»{10}. Он не раз повторяет, что лучше умереть, чем состариться: «В пору обильной цветами весны распускаются быстро / В свете горячих лучей листья на ветках дерев. / Словно те листья, недолго мы тешимся юности цветом, / Не понимая еще, что нам на пользу и вред. / Час роковой настает, и являются черные Керы / К людям: у первой в руках — старости тяжкий удел, / Смерти удел — у другой. Сохраняется очень недолго / Сладостный юности плод: солнце взошло — и увял». И еще: «После ж того как пленительный этот окончится возраст, / Стоит ли жить? Для чего? Лучше тотчас умереть! / Беды несчастные душу нещадно терзать начинают: / У одного его дом гибнет, идет нищета. / Страстно другому детей бы хотелось иметь, и однако, / Старцем бездетным с земли грустно он сходит в Аид. / Душегубительной третий болезнью страдает. И в мире / Нет человека, кого б Зевс от беды сохранил». И вновь: «…Старость же горе несет, красавца с уродом равняя. / Стоит приблизиться ей, сразу томиться начнет / Черными думами сердце, и солнца лучи золотые / Старца не радуют взор, старцу не нужны они: / Юношам он опостылел и девам внушает презренье. / Вот сколь тяжелым ярмом старость ложится на нас». Он молил не дожить до преклонных лет: «Если бы в мире прожить мне без тяжких забот