Старость - Симона де Бовуар

Для примитивных народов старик действительно другой — со всей присущей этому слову двойственностью. Подобно женщине, которую в мужских мифах одновременно и боготворят, и превращают в половую тряпку, старика — иначе и по другим причинам — представляют то как недочеловека, то как сверхчеловека. Немощный и никому не нужный, он в то же время является и посредником между мирами, и магом, и жрецом: внутри и вне человеческой природы, а нередко — в обоих измерениях сразу.

В любом обществе отношение к человеку воплощается в конкретной, порой противоречивой практике. Судьба пожилых людей во многом зависит от их способностей, от престижа и богатств, которые они смогли накопить; судьба человека привилегированного отличается от участи большинства. В зависимости от того, к какой группе принадлежит старик, и от его семьи, относиться к нему будут по-разному. Теория нередко расходится с практикой: бывает, что над старостью подшучивают за глаза, но при этом реальное к ней отношение остается почтительным. Гораздо чаще происходит обратное: старость чтят на словах, однако на деле бросают стариков на произвол судьбы.

Особенно важно подчеркнуть, что старик не завоевывает свое положение самостоятельно — ему присваивают его. Во «Втором поле» я писала о том, что даже в тех случаях, когда женщины благодаря своей магии обретают почетное положение, наделяют им их мужчины. То же самое можно сказать в отношении стариков и взрослых людей. Авторитет пожилых зависит от страха, который они внушают взрослым, или почтения, которым они пользуются; без этого у них ничего не останется. Такое не раз случалось вследствие контактов с белой цивилизацией. Занде и аранда больше не монополизируют женщин. Молодые люди — например, луо в Африке — покинули свои деревни, оставив там старых родителей, чтобы найти работу в городе. Молодые леле свергли власть пожилых, приняв христианство, и стали работать на европейцев.

Если власть стариков сохраняется, то происходит это потому, что община в целом хочет таким образом сберечь традиции. В зависимости от своих возможностей и интересов коллектив решает судьбу пожилых, и те вынуждены с ней мириться, даже если сами считают себя всесильными[49].

Даже беглый обзор показывает, насколько положение старика зависит от социального контекста. Человек неизбежно переживает биологическое старение, которое влечет за собой и экономические последствия: он перестает быть продуктивным. Но скорость его увядания сильно зависит от благосостояния общины: где-то человек начинает дряхлеть уже к 40 годам, а где-то — только к 80. С другой стороны, если у общества достаточно ресурсов, оно оказывается перед выбором: либо считать пожилого человека обузой, либо, напротив, вовлекать его в коллектив, члены которого отчасти готовы жертвовать своими богатствами ради собственной старости. И всё-таки вопрос не только в материальном положении, в котором оказывается пожилой человек, но еще и в том, насколько его ценят: с ним могут хорошо обращаться, но при этом либо презирать, либо почитать или испытывать перед ним страх. Этот статус зависит от задач, которые ставит перед собой общество. Я упоминала, что понятие «упадок» имеет смысл лишь в контексте достижения некой конечной цели, к которой мы движемся или от которой отдаляемся. Если группа занята повседневным выживанием, то стать лишним ртом — значит прийти в упадок. Но если, мистически связанная с предками, она рассчитывает обрести духовное бессмертие, то воплощением этого бессмертия станет старик, принадлежащий одновременно и прошлому, и потустороннему миру; тогда даже полная физическая немощь может восприниматься вершиной жизненного пути человека. Чаще всего такой пик приходится на период «седины», а вот телесная дряхлость уже считается упадком, хотя и не всегда.

Значение старости определяется тем значением, которое люди придают своему существованию, а ее ценность — их ценностями вообще. И наоборот: в отношении общества к старикам можно безошибочно выявить его истинные — и зачастую весьма искусно завуалированные — принципы и цели.

Практические решения, которые примитивные общества принимают в отношении проблем, связанных со стариками, очень разнятся: их либо убивают, либо бросают умирать, либо так или иначе заботятся о них, позволяя выжить, либо обеспечивают им комфортное существование, либо даже боготворят и осыпают дарами. Мы увидим, что даже так называемые цивилизованные народы прибегают к тем же самым мерам; разве что напрямую стариков там не убивают.

Глава III. Старость в исторических обществах

Исследовать положение стариков в разные эпохи — задача непростая. Документы, дошедшие до нас, затрагивают эту тему лишь мельком: чаще всего пожилых людей просто причисляют к взрослым. Мифология, литература, иконография создают тот или иной образ старости — он меняется в зависимости от эпохи и культуры. Но насколько он соответствует реальности? На этот вопрос трудно ответить. Образ этот — неуловимый, противоречивый и туманный. Важно сказать, что во всех упоминаниях о старости этому слову придаются два разных — и даже противоположных — значения. С одной стороны, это социальная категория, ценность которой меняется в зависимости от обстоятельств. С другой, это личная судьба, опыт, проживаемый каждым человеком по-своему. Первая точка зрения — перспектива законодателей и моралистов; вторая — взгляд поэтов; чаще всего эти подходы радикально противоречат друг другу. И моралисты, и поэты принадлежат к привилегированным классам, что во многом лишает их слова подлинной ценности: они представляют лишь частичную истину, а зачастую и вовсе лгут. И всё-таки поэты, будучи более спонтанными, звучат искреннее моралистов. В то же время идеологи формируют представления о старости, соответствующие интересам их собственного класса.

Одно замечание напрашивается само собой: написать историю старости невозможно. История предполагает цикличность. Причина, имеющая то или иное следствие, в свою очередь подвергается влиянию этого следствия. Диахроническая последовательность, развивающаяся таким образом, обретает определенный смысл. Теоретически можно говорить об истории женщины, поскольку она всегда была и символом, и ареной определенных мужских конфликтов, например между ее собственной семьей и семьей ее мужа. В человеческой истории женщина никогда не была субъектом, но, по крайней мере, служила оправданием или движущей силой; ее положение менялось непредсказуемо, но имело значение. Старость же как социальная категория никогда не оказывала влияния на ход мировой истории[50]. Пока старик сохраняет свою полезность, он остается частью сообщества и не выделяется из него; он всего лишь мужчина в пожилом возрасте. Но едва утратив это свойство, он становится другим — и такое превращение объективирует его гораздо более радикально, нежели женщину; женщина необходима обществу, старик обществу ни к чему: он и не