Старость - Симона де Бовуар

навязывала церкви своих ставленников — чаще всего молодых людей, которых вскоре после избрания смещали. Средняя продолжительность понтификата не превышала трех лет. В течение 60 лет — в период, получивший название «порнократия», — папство находилось под влиянием женщин. Случалось, что папами становились весьма пожилые кардиналы, однако Иоанн XII был избран в 16 лет, Бенедикт IX — в 12, а Григорий V — в 23 года. Старые или молодые, они всё равно были лишь игрушками в руках могущественной аристократии.

В связи с благоприятным экономическим подъемом ближе к 1000 году цивилизация начинает выкарабкиваться из тьмы. Приобретает свои очертания феодальное общество, истоки которого восходят к VIII веку — ко времени появления вассалитета. Там пожилому человеку отведена лишь второстепенная роль. Если ты обладаешь феодом, то должен быть способен защитить его мечом. Вассал обязан своему сеньору военной службой. Он должен «иметь оружие и коня и, если только старость не сковывает его, участвовать в походах, выездах, судебных собраниях и придворных делах»[71]. Связь с вассалитетом сохраняется до самой смерти и не разрывается даже тогда, когда рыцарь становится физически немощным, но в этом случае он отходит в тень. Наследование феода устанавливается во Франции уже в X веке: именно сын, получивший рыцарское посвящение вовремя, защищает феод и служит сеньору. Ему же, если понадобится, предстоит отомстить за честь рода с оружием в руках. Общество полагало себя разделенным на три сословия: на молящихся, воюющих и трудящихся; при этом меч располагался выше труда — и даже выше молитвы; впереди всех стоял деятельный воин, взрослый человек в расцвете сил.

Это подтверждает литература той эпохи. Героями «песен о деяниях» (chansons de geste) становятся взрослые или даже совсем юные мужчины. В куртуазных романах тема старения и вовсе не звучит. Герои наделены необычайным долголетием, и прожитые годы ничуть их не тяготят. В «Смерти Артура» королю уже за 100; Ланселоту, Гвиневере, Гавейну — от 60 до 80 лет, но каждый из них ведет себя так, как если бы находился в расцвете сил. То же самое можно сказать и о современных детективах из série noire{29}, и о героях комиксов: возраст там — понятие абстрактное. У героев так много приключений и они так долго длятся, что могли бы заполнить собой целое столетие — но при этом персонажи навсегда застывают в вечной молодости.

Литература раннего Средневековья практически не проявляет интереса к старикам. Но есть одно исключение, заслуживающее внимания, — это Карл Великий. Уже при его жизни окружение — в особенности поэты Алкуин и Ангильберт — старалось создать вокруг него легенду. Алкуин сравнивает его со львом; описывает, как его приветствуют земля и море, птицы, звери и даже звезды. Он уподобляет этого государя, «каковой не появлялся со времен сотворения мира», Иоанну Крестителю, Предтече; Ангильберт изображает его идущим в поход «в золотом шлеме, в сияющих доспехах, верхом на большом коне, на целую голову выше своих спутников». Сам Карл взял себе имя Давид и отождествлял себя с ним. Даже безэмоциональные Анналы приписывают ему множество чудесных деяний. Сразу после смерти он стал героем христианского предания. Немцы причислили его к лику святых. Во Франции, по мере того как Каролингская династия приходила в упадок, образ Карла Великого всё больше идеализировался — как противопоставление нынешней слабости былого величия, но также и в пропагандистских целях. Спустя 70 лет после его смерти монах из монастыря Санкт-Галлен сочинил его житие в виде серии назидательных и наивных эпизодов. В одном тексте, составленном в Сполето в 897 году, его называют «ужасным и грозным Карлом». Говорится, что его глаза мечут такие молнии, что в его присутствии люди падают без чувств. Его проницательность позволяет ему разгадывать любые загадки. В то же время этот текст описывает его и как остряка, любящего подшучивать над своим окружением. Жесты и мимика, сопровождающие его слова и поступки, придают его образу карикатурные черты: он то громко и неудержимо хохочет, то чешет уши, то раздувает ноздри.

В X веке в монастырях складывается множество рассказов, в которых Карл Великий изображен беспрестанно занятым преследованием неверных. В XI веке в «Песне о короле» (как и во множестве других циклов) он предстает как величественный старец с цветущей бородой; там он окружен почти религиозным почитанием. В одном из разделов «Жизни Карла Великого» его описывают высоким, крепким, с белыми волосами и бородой, с блестящим взглядом; там он доживает до 200 лет. Впрочем, этому образу противостоит другой, в котором выражается антимонархическое настроение баронов. В «Паломничестве Карла Великого в Иерусалим и Константинополь» в XII веке император — «похотливый» и «доживший до маразма» старик. В других песнях герой — великий феодал, а Карл, в образе которого сливаются сразу несколько каролингских правителей, предстает несправедливым, слабым и капризным человеком, игрушкой в руках lozengiers, льстецов — и в итоге получает по заслугам.

История о том, как престарелый отец передает власть сыну, легла в основу первых легенд о Сиде, созданных в XI веке в Испании и впоследствии вошедших в «Романсеро о Сиде». Самая ранняя письменная версия датируется концом XV века, но сама традиция восходит к эпохе, когда жил Сид — мелкий дворянин, служивший сначала Санчо II, а затем Альфонсо VI; в 1081-м он впал в немилость и был изгнан последним, после чего стал своего рода кондотьером, захватил округ Валенсия, остановил вторжение мавров и тем самым спас Испанию. Начало «Романсеро» рассказывает о старом доне Диего Лаинесе, который горюет о бесчестии своего рода: он перехватил зайца, которого гнали борзые графа Лосано — первого советника короля и лучшего из его военачальников, — и граф оскорбил его. Защита чести требует отмщения. «День и ночь он помышляет / О бесчестии своем. / <…> И болезнью и летами / Изнуренный, старец видит / Близкий гроб перед собою»{30}. У него остается единственный выход: один из четырех сыновей должен смыть оскорбление. Он созывает их, а затем приказывает крепко связать им руки. «Нет душе его надежды! / Но когда он обратился / К сыну младшему Родригу, / В нем опять она воскресла», — руки сыновей связаны так крепко, что младший Родриго гневно возопил: «Развяжи! когда б ты не был / Мой отец, я не словами / Дал себе тогда б управу». Именно ему старик, плача от радости, поручает дело мести. Сид вызывает графа на поединок и отрубает ему голову. Этим подвигом он затмевает отца, который сам передает ему власть, говоря: «Сядь же, сын мой Дон Родриго, / Сядь за стол со мною рядом! / Кто с соперником подобным[72] / Сладить мог, тот быть достоин / Дома нашего главой».

История, снискавшая огромную популярность, иллюстрирует отношения между старыми и